Перевожу «Rain»14,
пьесу, удивляюсь,
почему не брался
за нее до сих
пор. Очень эффектная,
и я даже, переводя,
волнуюсь. Градусы
у меня устанавливаются
все около 37, прыгают
как зайцы,— и
я опять лежу
за переводом,
как и во времена
«Королей и
Капусты». Завтра
новый год. Если
мое здоровье
пойдет так, я
не доживу до
1927 года. Но это
все равно. Я
чувствую не
то, что у нас
Мой Некрасов
сдан в типографию
только вчера
— т. е. последние
листики. Сапир
обещал, что 7
янв. начнут
Играем с Бобой в угадку слов <…>
1 час. ночи. Бессонница. Нарывает мизинец на правой руке. Болит ухо. Болит сердце. Такое чувство, как будто вся кровь у меня выпита.
Получил поздравления от сестры Некрасова и от д-ра Гэнта, письма от Репина и Грузенберга, никому не ответил, нет сил.
Маруся пишет, что ее Елевферия гонят со службы. Куда же это она денется?
4 января (понед.) День каких-то странных нескладиц. М. Б. дала Бобе отнести деньги к Муриной учительнице — и он доставил не той женщине, а другой.
Коля пишет из Москвы, что Тихонов получил не все рисунки Ре-Ми, которые я послал ему. А я послал все!
Звонят из «Кубуча», что типография получила не все листы моей корректуры Некрасова, а я послал все!
11 января, понедельник. Вчера было у меня заседание Секции детских писателей при Союзе писателей. М. А. Бекетова, С. Маршак — вздор, курение, усталость и никчемные разговоры. Маршак рассказал интересную вещь о своем сыне, которому, кажется, 9 лет. Сын учился музыке — и по своей инициативе отказал учительнице музыки:
— Больше вы ко мне не ходите. Музыка праздное занятие для безработных.
11-месячный младенец (другой сын Маршака) тянется к нему, чуть увидит его, и вообще отца обожает. Но в последнее время он усвоил манеру — шутить и кокетничать с ним, то есть играть в перверзию. Он делает вид, что ему отец противен, что он не хочет к отцу, т. е. делает установку на противоположное чувство.
Ночь на 13-е янв. Выбираю себе псевдоним. Хорошо бы П. И. Столетов (т. е. Пистолетов). Барабанов, Пупырников, Ляпунов. <...>
24 января, воскресение.
Эта среда была
для меня днем
катастроф. Все
беды обрушились
на меня сразу.
Дело было так:
25 января «Красная»
решила начать
печатанием
мой роман. Для
этого я должен
был написать
предисловие.
Я написал —
очень газетное,
очень нервное,
и так как я уже
8 лет не писал
фельетонов
— меня эта работа
взбудоражила.
Я принес мой
фельетон Ионе
Кугелю. Он нашел
некоторые места
нецензурными:
насмешка над
молодыми пролетарск.
поэтами, порнография
(в цитате из
Достоевского!!
«Краса красот
сломала член»)
Словом, канителился
я с этим фельетоном
дней пять. Сказали,
что 20-го пойдет.
Звоню 20-го утром.
Иона говорит:
«Не до вашего
фельетона! Тут
вся газета
шатается!» Я
конечно сейчас
же — в «Красную».
Иона взволнован,
не спал ночь.
Оказывается,
в Ленингр. бумажный
кризис. Нет
ролевой газетной
бумаги. Образовалась
особая комиссия
по сокращению
бумажных расходов
— и эта комиссия,
вначале решившая
закрыть одну
из вечерних
газет, теперь
остановилась
на том, чтобы
предоставить
каждой газете
не шесть и не
восемь страниц,
а
Это меня очень ударило, потому что я всеми нервами приготовился к 25-му января. Особенно огорчило меня непоявление фельетона. Но этим дело не кончилось.
В тот же день позвонили мне из «Кубуча»: из-за отсутствия бумаги мой «Некрасов» отлагается на неопределенный срок. Я чуть не взвыл от ужаса. Ведь чтобы кончить эту книгу к сроку, я писал ее и в бреду, и в жару, и не дал себе летнего отдыха, и принес целую кучу денежных жертв — и залег на 4 месяца в постель, не видя ни людей, ни театров,— и вот. Ведь должна же была выйти эта история с бумагой как раз в тот день, когда я закончил и роман, и книгу о Некрасове.
Но дело не кончилось и этим. Оказалось, что Ленинградский детский отдел послал на утверждение в Москву список заготовлявляемых детских книг — и Московский Госиздат вычеркнул мою «Белую мышку», даже не зная, что это за книга. «Просто потому что Чуковский!»
И так в один день я был выброшен из литературы!
Во всем этом худо то, что мои писания стареют и лишаются единственной прелести, которая у них есть: новизны.
