3 декабря 1919 г.
<…> Вчера
день сплошного
заседания.
Начало ровно
в час — о программе
для Гржебина.
Опять присутствует
Иванов-Разумник.
Я пришел, Горький
уже был на месте.
Когда мы заговорили
о Слепцове,
Горький рассказал,
как Толстой
читал один
рассказ Слепцова
— и сказал: это
(сцена на печи)
похоже на моего
Поликушку,
только у меня
похуже будет.
Одно только
Толстому не
нравилось
«сте
— Александр Александрович! Сын рассказывает — послушайте — приехал в Москву офицер — сунулся на квартиру к одной даме — откровенно: я офицер, был с Деникиным, не дадите ли приюта?— Пожалуйста!— Живет он у нее десять дней, вступил в близкие с ней отношения, все как следует, а потом та предложила ему: не собрать ли еще других деникинцев? Пожалуй, собери, потолкуем. Сошлось человек двадцать, он сделал им доклад о положении дел у Деникина, а потом вынул револьвер,— руки вверх — и всех арестовал и доставил начальству. Оказывается, он и вправду бывший деникинец, теперь давно перешел на сторону Сов. Вл. и вот теперь занимается спортом. Недурно, а? Неглупо, не правда ли?
4 декабря. Память у Горького выше всех других его умственных способностей. — Способность логически рассуждать у него мизерна, способность к научным обобщениям меньше, чем у всякого 14-летнего мальчика. <...>
6 декабря. О, как холодно в Публичной Библиотеке. Я взял вчера несколько книг: Мандельштама «О стиле Гоголя», «Наши» (альманах), стихи Востокова — и должен был расписаться на квитках: прикосновение к ледяной бумаге — ощущалось так, словно я писал на раскаленной плите. <...>
7 декабря. Вчера в «Доме Искусств»— скандал. Бенуа восстал против картин, которые собрал для аукциона Сазонов. Бенуа забраковал конфетные изделья каких-то ублюдков — и Сазонов в ужасе. «У нас лавочка, а не выставка картин. Мы не воспитываем публику, а покупаем и продаем». Бенуа грозит выйти в отставку. <…>
Третьего дня — Блок и Гумилев — в зале заседаний — сидя друг против друга — внезапно заспорили о символизме и акмеизме. Очень умно и глубоко. Я любовался обоими. Гумилев: символисты в большинстве аферисты. Специалисты по прозрениям в нездешнее. Взяли гирю, написали 10 пудов, но выдолбили всю середину. И вот швыряют гирю и так и сяк. А она пустая.
Блок осторожно, словно к чему-то в себе прислушиваясь, однотонно:«Но ведь это делают все последователи и подражатели — во всех течениях. Но вообще — вы как-то не так то, что вы говорите,— для меня не русское. Это можно очень хорошо сказать по-французски. Вы как-то слишком литератор. Я — на все смотрю сквозь политику, общественность»…
Чем больше я
наблюдаю Блока,
тем яснее мне
становится,
что к 50 годам
он бросит стихи
и будет писать
что-то
публицистико-художественно-пророческое
(в духе «Дневника
писателя»). —
Иванова-Разумника
на нашем Гржебинском
заседании не
было: его, кажется,
взяли в солдаты.
Мы составили
большой и
гармонический
список. Блок
настоял на том,
чтобы выкинули
Кольцова и
включили Аполлона
Григорьева.
Я говорил Блоку
о том, что если
в 16—20 лет меня
спросили: кто
выше, Шекспир
или Чехов, я
ответил бы:
Чехов. Он сказал:—
Для меня было
то же самое с
Фетом. Ах, какой
Фет! И Полонский!—
И стал читать
наизусть Полонского.
На театральное
заседание
Горький привел
каких-то своих
людей: некоего
Андреева, с
которым он на
