— Товарищи,
русский писатель,
товарищи, Гоголь,
товарищи, сказал,
что Россия это
тройка, товарищи
Россия это
тройка, товарищи,—
и везут эту
тройку, товарищи,—
крестьяне,
кормильцы
революционных
городов, товарищи,
рабочие, создавшие
революцию,
товарищи, и,
товарищи,— вы,
дорогие красноармейцы,
товарищи. Так
сказать, Гоголь,
товарищи, великий
русский революционный
писатель земли
русской
Я написал сейчас письмо Андрею Белому. Зову его в Петербург.
9 декабря. Сейчас было десять заседаний подряд. Вчера я получил прелестные стихи от Блока о розе, капусте и Брюсове36 — очень меня обрадовавшие.
На заседании о картинах Горький принес «Шута»— юмористический журнал. Замятин сказал: у русских мало юмора. Горький: «Что вы! Русские такие юмористы! Сейчас знакомая учительница мне рассказывала, что в ее школе одна девочка выиграла в перышки 16 000. Это ли не юмор!» <…>
Сегодня я впервые
заметил, что
Блок
«Шоколад миньон жрала».
Я спросил, а как же было прежде?— А прежде было худо: Юбкой улицу мела.
А у
Мои денежные дела ужасны, и спасти меня может только чудо.
11 декабря. Вторую ночь не заснул ни на миг — но голова работает отлично — сделал открытие (?) о дактилизации рус. слов — и это во многом осветило для меня поэзию Некрасова. Вчера было третье заседание Дома Искусств. Блок принес мне в подарок для Чукоккалы — новое стихотворение: пародию на Брюсова — отличное38. Был Мережковский. Он в будущий четв. едет вон из Петербурга — помолодел, подтянулся, горит, шепчет, говорит вдохновенно: «Все, все устроено до ниточки, мы жидов подкупили, мы… А Дмитрий Влад. — бездарный, он нас погубит, у него походка белогвардейская… А тов. Каплун дал мне паек — прегнусный — хотя и сахар и хлеб — но хочет, чтобы я читал красноармейцам о Гоголе…» Я спросил: «Почему же и не читать? Ведь полезно, чтобы красноармейцы знали о Гоголе». — «Нет, нет, вы положительно волна…Я вам напишу…Ведь не могу же я сказать красноармейцам о Гоголе-христианине… а без этого какой же Гоголь?» Тут подошел Немирович-Данченко и спросил Мережк. в упор, громко:— Ну что? Когда вы едете?— Тот засуетился… — Тш… тш… Никуда я не еду! Разве можно при людях!— Немирович отошел прочь.
— Видите, старик тоже хочет к нам примазаться. Ни за что… Боже сохрани. У нас теперь обратная конспирация: никто не верит, что мы едем! Мы столько всем говорили, болтали, что уже никто не верит… Ну если не удастся, мы вернемся, и я пущусь во все тяжкие. Буду лекции читать — Пол и религия — «Тайна двоих»— не дурно ведь заглавие? А? Это как раз то, что им нужно…
Не дождавшись начала заседания — бойкий богоносец упорхнул. На заседании Нерадовский нарисовал в Чукоккалу — Александра Бенуа, а Яремич — Немировича39. Когда мы обсуждали, какую устроить вечеринку, Блок сказал:
— Нужно — цыганские песни.
15 декабря. <…> Вчера Полонская рассказывала мне, что ее сын, услыхав песню:
Мы дадим тебе конфет,
Чаю с сухарями,
запел: «Мы дадим
тебе конфет,
чаю с сахарином»—
думая, что повторяет
услышанное.
Был вчера на
«Конференции
Пролетарских
Поэтов», к-рых,
видит Бог, я в
идее люблю. Но
в натуре это
было так пошло,
непроходимо
нагло, что я
демонстративно
ушел — хотя
имел право на
обед, хлеб и
чай. Ну его к
черту с обедом!
Вышел какой-то
дубиноподобный
мужчина (из
породы Степанов
— похож на вышибалу;
такие также
бывают корректорá,
земские статистики)
и стал гвоздить:
буржуазный
актер не пони
Потом в Дом Искусств. Пришли шкловитяне. Я предоставил им теплое, прекрасное, освещенное помещение, выхлопотал для лектора вознаграждение — и вот они впервые появились тут. — А что, есть буфет? Не дадут ли чего поесть? А это пианино — нельзя ли поиграть?— Я ушел домой опечаленный. Днем у меня был Мережковский в шубе и шапке, но легкий, как перышко.— Евреи уехали, нас не дождавшись. А как мы уедем не в спальном вагоне. Ведь для З. Н. это смерть. — Похоже, что он очень хотел бы, если бы встретилось какое-нб. непреодолимое препятствие, мешающее ему выехать. — Я опять не спал всю ночь — и чувствую себя знакомо-гадко.
