3 января. Вчера
черт меня дернул
к Белицким. Там
я познакомился
с черноволосой
и тощей Спесивцевой,
балериной —
нынешней женой
Каплуна. Был
Борис Каплун
— в желтых сапогах,—
очень милый.
Он бренчал на
пьянино, скучал
и жаждал развлечений.—
Не поехать ли
в крематорий?
— сказал он,
как прежде
говорили: «Не
поехать ли к
«Кюба» или в
«Виллу Родэ»?
— А покойники
есть? — спросил
кто-то.— Сейчас
узнáю.— Созвонились
с крематорием,
и оказалось,
что, на наше
счастье, есть
девять покойников.—
Едем! — крикнул
Каплун. Поехал
один я да Спесивцева,
остальные
отказались1.
<...> Правил Борис
Каплун. Через
20 минут мы были
в бывших банях,
преобразованных
по мановению
Каплуна в крематорий.
Опять архитектор,
взятый из
арестантских
рот, задавивший
какого-то старика
и воздвигший
для Каплуна
крематорий,
почтительно
показывает
здание; здание
недоделанное,
но претензии
видны колоссальные.
Нужно оголтелое
здание преобразовать
в изящное и
грациозное.
Баня кое-где
облицована
мрамором, но
тем убийственнее
торчат кирпичи.
Для того чтобы
сделать потолки
сводчатыми,
устроены арки
— из... из... дерева,
которое затянуто
лучиной. Стоит
перегореть
проводам — и
весь крематорий
в пламени. Каплун
ехал туда, как
в театр, и с
аппетитом стал
водить нас по
этим исковерканным
залам. <...> К досаде
пикникующего
комиссара, печь
оказалась не
в порядке: соскочила
какая-то гайка.
Послали за
спецом Виноградовым,
но он оказался
в кинематографе.
Покуда его
искали, дежурный
инженер уверял
нас, что через
20 минут все будет
готово. Мы стоим
у печи и ждем.
Лиде холодно
— на лице покорность
и скука. Есть
хочется невероятно.
В печи отверстие,
затянутое
слюдой,— там
видно беловатое
пламя — вернее,
пары — напускаемого
в печь газа. Мы
смеемся, никакого
пиетета. Торжественности
ни малейшей.
Все голо и
откровенно.
Ни религия, ни
поэзия, ни даже
простая учтивость
не скрашивает
места сожжения.
Революция
отняла прежние
обряды и декорумы
и не дала своих.
Все в шапках,
курят, говорят
о трупах, как
о псах. Я пошел
со Спесивцевой
в мертвецкую.
Мы открыли один
гроб (всех гробов
было 9). Там лежал
— пятками к нам
— какой-то оранжевого
цвета мужчина,
В самом деле: что за церемонии! У меня все время было чувство, что церемоний вообще никаких не осталось, все начистоту, откровенно. Кому какое дело, как зовут ту ненужную падаль, которую сейчас сунут в печь. Сгорела бы поскорее — вот и все. Но падаль, как назло, не горела. Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские — все в разладе, кое-как, еле-еле. Печь была холодная, комиссар торопился уехать.— Скоро ли? Поскорее, пожалуйста.— Еще 20 минут! — повторял каждый час комиссар. Печь остыла совсем. <...> Но для развлечения гроб приволокли раньше времени. В гробу лежал коричневый, как индус, хорошенький юноша красноармеец, с обнаженными зубами, как будто смеющийся, с распоротым животом, по фамилии Грачев. (Перед этим мы смотрели на какую-то умершую старушку — прикрытую кисеей — синюю, как синие чернила.) <...> Наконец, молодой строитель печи крикнул: — Накладывай!— похоронщики в белых балахонах схватились за огромные железные щипцы, висящие с потолка на цепи, и, неуклюже ворочая ими и чуть не съездив по физиономиям всех присутствующих, возложили на них вихлящийся гроб и сунули в печь, разобрав предварительно кирпичи у заслонки. Смеющийся Грачев очутился в огне. Сквозь отверстие было видно, как горит его гроб — медленно (печь совсем холодная), как весело и гостеприимно встретило его пламя. Пустили газу — и дело пошло еще веселее. Комиссар был вполне доволен: особенно понравилось всем, что из гроба вдруг высунулась рука мертвеца и поднялась вверх — «Рука! рука! смотрите, рука!» — потом сжигаемый весь почернел, из индуса сделался негром, и из его глаз поднялись хорошенькие голубые огоньки. «Горит мозг!» — сказал архитектор. Рабочие толпились вокруг. Мы пo-очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: «раскололся череп», «загорелись легкие», вежливо уступая дамам первое место. Гуляя по окрестным комнатам, я со Спесивцевой незадолго до того нашел в углу... свалку человеческих костей. Такими костями набито несколько запасных гробов, но гробов недостаточно, и кости валяются вокруг. <...> кругом говорили о том, что урн еще нету, а есть ящики, сделанные из листового железа («из старых вывесок»), и что жаль закапывать эти урны. «Все равно весь прах не помещается». «Летом мы устроим удобрение!» — потирал инженер руки. <...>
Инженер рассказывал, что его дети играют в крематорий. Стул это — печь, девочка — покойник. А мальчик подлетит к печи и бубубу! — Это — Каплун, к-рый мчится на автомобиле.
