13 февраля 1921 г.
Только что в
1 час ночи вернулся
с Пушкинского
празднества
в Доме литераторов.
Собрание
историческое.
Стол — за столом
Кузмин, Ахматова,
Ходасевич,
Кристи, Кони,
Александр Блок,
Котляревский,
Щеголев и Илья
Садофьев (из
Пролеткульта).
Должен был быть
Кузьмин из
Наробраза, но
его не было.
Жаль, за столом
не сидел Ал.
Ремизов. Пригласили
и меня, но я
отказался.
Впрочем, меня
пригласили
в задний ряд,
где сидели:
Волынский,
Губер, Волковыский
и др. Речь Кони
(в к-ром я почему-то
разочаровался)
— внутренне
равнодушна
и внешня. За
дешевыми ораторскими
фразами чувствовалась
пустота. Стишки
М. Кузмина,
прошепелявенные
не без ужимки,—
стихи на случай
— очень обыкновенные.
После Кузмина
— Блок. Он в белой
фуфайке и в
пиджаке. Сидел
за столом неподвижно.
(Еще до начала
спрашивал: —
Будет ли Ионов?
И вообще из
официальных
кругов?) Пошел
к кафедре, развернул
бумагу и матовым
голосом стал
читать о том,
что Бенкендорф
не душил вдохновенья
поэта, как душат
его теперешние
чиновники, что
Пушкин мог
творить, а нам
(поэтам) теперь
— смерть4.
Сказано это
было так прикровенно,
что некоторые
не поняли. Садофьев,
напр., аплодировал.
Но большинство
поняло и аплодировало
долго. После
в артистической
— трясущая
головой Марья
Валентиновна
Ватсон, фанатичка
антибольшевизма,
долго благодарила
его, утверждая,
что он «загладил»
свои «Двенадцать».
Кристи сказал:
«Вот не думал,
что Блок, написавший
«Двенадцать»,
сделает такой
выпад». Волынский
говорил: «Это
глубокая вещь».
Блок несуетливо
и медленно
разговаривал
потом с Гумилевым.
Потом концерт.
Пела Бриан
«письмо Татьяны»
— никакого на
меня впечатления.
Когда я сказал,
что Бриан —
акушерка, Волынский
отозвался: «Ну
вот, вы недостаточно
чутки...»
14 февраля. Утро
— т. е. ночь. Читаю
— «Сокровище
Смиренных»
Метерлинка,
о звездах, судьбах,
ангелах, тайнах
— и невольно
думаю: а все же
Метерлинк был
сыт. Теперь мне
нельзя читать
ни о чем, я всегда
думаю о пище;
вчера читал
Чехова «Учитель
словесности»,
и меня ужасно
поразило то
место, где говорится,
что они посетили
молочницу,
спросили молока,
но
18 февраля 1921.
Холомки. <...>
Вообще, я на
4-м десятке открыл
деревню, впервые
увидал русского
мужика. И вижу,
что в основе
это очень правильный
жизнеспособный
несокрушимый
человек, которому
никакие революции
не страшны.
Главная его
сила — доброта.
Я никогда не
видел столько
по-настоящему
добрых людей,
как в эти три
дня. Баба подарила
княгине Гагариной
валенки: на,
возьми Христа
ради. Сторож
у Гагариных
— сейчас из
Парголова.
«Было у меня
пуда два хлеба,
солдаты просили,
я и давал; всю
картошку отдал
и сам стал голодать».
А какой язык,
какие слова.
Вчера сообщили,
что около белого
дома — воры. Мы
— туда. Добуж.,
княгиня, княжна,
мужики.— Сторож:
«Мы их еще
