День имянин прошел, как эти дни проходят. С утра приехали гости, ели, гуляли, бездействовали дома, опять ели, опять сидели, гости спали, вечером пришли местные обитатели, опять ели, бегали в горелки, дети танцовали, мужчины играли в карты, ужинали, пили, долго ели, опять пили чай. Вилли все ухаживал за Сашей, старый Бене и мне и ему говорил, чтоб он больше не пил. Было лучше, чем предполагалось, но все-таки слава Богу, что день прошел. Мих<аил> Як<овлевич> хотел взять татарина в слуги, староста привел молодого и [очень] красивого, и все мы его осматривали. Смешные вопросы: «Он грамотный?» — «Нет, это долго разве сделать, а теперь он ничего еще не знает».
После имянин все кислы, кто с головой, кто с животом, кто с чем. Писал стихи, писем нет, день серый, то дождь, то бледное солнце, то тучи с просветами. Ходили гулять под вечер, Ваня и Володя Ревицер охотились в мокром лесу, переговариваясь, зовя собаку, стреляя. Я думаю, это <приятно?>, охота: и прогулка, и спорт, и общество, и закуска, и жестокость, и робинзонство. Сережа ходил на станцию, потом ездил верхом и, не сняв больших сапог, бегал на гигантских; как высокая обувь делает стройнее человека. Вечером опять проливной дождь. Не знаю, начинать ли «Красавца Сержа» здесь?
Прислали «Весы»; бранят Чулкова, но и Иванова и Блока, объявляют мои книги{807}. Антон мои вещи перевез к Званцевой — me voil`a r'etabli[267]{808}. Франке ездят на 5<-ти> экипажах веселыми бандами, много молодых людей, смеющихся в собственной купальне. Под боком м<ожет> б<ыть> привольное, хотя и немецкое житье. Наши ходили на фабрику осматривать, но я не пошел. Вечером гуляли с сестрой и Сережей втроем по деревне; загоняли стадо, у домов мирно беседовали, дети бегали по улицам, из окна звали ужинать, большая, еще прозрачная луна всходила на светлом после туч небе. Писем не было. Вот я утвержден несколько у Званцевой. Письма завтра?
Чем дольше нет писем, тем больше их будет вскоре. День имянин: у Шотц, у Бене, у Ревицер. Кто куда. Я с сестрой и Сережей пошли к Бене, дети к Шотц. У Бене никого не было, Вилли пришел забрызганный бумагой{809}, сел за детский стол; играли в крокет, мальчики боролись. Погода разгулялась и была приятна. Обедали очень поздно, ожидая зятя и детей, вечером играли в карты. В «Руси» я помечен в числе предполагаемых участников «Вечера нового искусства» Мейерхольда{810}. Читал сестре «Мартиньяна» и стихи. Стихи в «Мартиньяне» менее острые, чем в «Алексее», но, м<ожет> б<ыть>, лучше, чем в «Евдокии».
День, как все дни, ничего особенного; письмо только от Лемана; писал какие-то стихи; целый день то дождь, то солнце; гуляли, ели, играли. Скорее бы уже осень, на этой квартире я меньше пишу и значительно меньше читаю. Разучивал романсы Debussy, совершенно очаровываясь ими. Завтра Сережа пойдет встречать Филиппова из «В мире искусства» и, м<ожет> б<ыть>, привезет его домой. Сегодня теплее, кто-то купался. Татары с детьми пускали по реке зажженную солому. Болтались у воды. Теперь лунные ночи, я рад, что приедет Леман. Я потерял крест и сегодня во сне видел, что на сердце у меня мышь, я дышу и она шевелится. Я делаюсь ленивее и беспокойнее; это от спокойной жизни.
Утром приехал Филиппов, 26 лет, помесь Рафаловича, Кены Помадкина, Штейнберга и, увы! Судейкина. Он нам значительно надоел, будучи целый день, говоря о журнале etc. Мы водили его и гулять, под дождем и без дождя, и по лесу, и по деревне, и по фабрике. Сестра с зятем уезжали до позднего вечера. Приехал Гершанович, прибавляя собою еще предмет для занимания. Купили поросенка. Письма от Наумова, не получившего самого главного письма, от Нувеля, Чичерина. Я, кажется, слишком много наобещал Филиппову. Мы вздохнули облегченно, когда господин уехал. Завтра за обычные занятия. Могут быть еще письма. Самое важное было то, что Фил<иппов> вынес впечатление от Брюсова как благоволящего ко мне{811}.
Отличный день, солнце и не холодно. Отдыхаем от Филиппова. Писал мало. Если бы «Эме» был не моей книгой, он был бы из любимейших. Послал в «Перевал» «На фабрике»{812}. Ничего особенного, ходили в баню, в бор, играли. Читал сказку об «Ali Nour et Douce Amie»[268]. Право, что-то больше ничего не помню. Здесь не так уютно писать, как на той квартире, как значит комната. Что-то будет зимой? Я бы хотел, чтобы или все помирились, или ясно разделились и распределились по журналам, вроде художников, не имеющих почти права участвовать в различных выставках. Письмо Наумова, какое-то странное. К нам может приехать Татьяна Алипьевна, это приятно.