Сегодня Сережино рожденье. К обеду приехала бабушка. Ходил снова к Иову, но ни его, ни Мирона не было, и лавки были на замках; прошел к Казакову, но на того нет никакой надежды. Играл Россини; пришел Павлик, сначала объяснялись, была сцена, потом он лег, жалуясь на головную боль, я подсел к нему, и было что было. Сегодня Павлик был очень интересен и такой бедный, обиженный, но нужно же ему сказать раньше, что неизбежно должно случиться. Тетя сказала, что волосы нужно прикреплять вишневым клеем. Чудная луна. Как долго еще не увижу К<онстантина> Андреевича!
Опять возился с этими подрядчиками; я очень жалею, что не отдал тогда иконы. Иов не лучше Казакова — все на одну колодку шиты. Вечером был дома, пришел Тамамшев, Варя была у Крапивиных, Сереже прислали корректуры, я писал «Эме». Приехал Павлик, старался быть веселым, все хвалил, такой быстрый volte face[163], не без влияния вчерашней сцены, может быть, un peu factice[164], но приятен. Потом я узнал, что, м<ожет> б<ыть>, его любезность сегодня имела и другие цели. Одним словом, он был — одна любовь, нежность, веселость. У меня все подушки пропахли его фиксатуаром, и это держит меня в плену. И Павлик плетет сети все больше и больше, чтобы, привыкши, я был крепко связан. Это и сладко, и страшно, не думаю, что опасно, но может быть и неприятным. Он предлагал субботу всю с ним, как же Верховские? я не могу бросать знакомых из-за своей любви. Поехали в «Вену», встретили сестер Тамамшевых с Рукавишниковой, и потом, вдруг, неожиданно, непредвиденно, пришел сам Сомов, очевидно, после эскапады. Павлик дал мне письмо, где просит денег, где же мне их достать? Провожал меня до Знаменской. Ольга Петровна говорила, что меня видели в «Вене», видели меня там и Тамамшевы, в воскресенье же.
Был у Иова, тот сказал, что потому не зашел вчера, что у него был старик, обещавший прислать в тот же день; хотел опять сходить к ним вечером и добиться «резону», однако и этот вечер никого не было. Принесли белье, я обещал заплатить в пятницу утром, а вдруг и к тому времени не будет, как теперь, ни гроша; у меня осталось 10 коп., которые я и отдал ивановскому швейцару{357}. Павлику хотел сказать по телефону, чтобы он не приезжал в такой дождь напрасно, но толку не добился, вечером он сказал, что не будет. Наши пошли в театр, я писал «Эме», желая кончить, но у меня нет достаточно бумаги и просто-напросто не на что купить таковую. Сережа, чтобы закрыть прыщик, сделал начесы на виски, вроде моих; я ему для рассказа написал стишки{358}. У Ивановых были, кроме Сомова, Волошин, Косоротов и Леман; Волошин читал стихи и толковал об оккультизме, читали стихи Вяч<еслав> Ив<анович>, Городецкий и я; Городецкий читал свой водевиль с пародиями стихов Иванова, Бунина и своих — очень забавно{359}. Волошин нашел какую-то общность моей поэзии с Сомовым, что мне было очень ценно, хотя последний и отрекался из всех сил. Завтра едва не расстроилось из-за Диотимы, уезжающей к сыну в Юрьев{360}, но потом все уладилось, кажется. Конст<антин> Андр<еевич> звал меня раньше на час других. Ах, если бы не деньги, не долги бы всем, я был бы окрылен. Для Павлика опасны мечты о совместной жизни, в таких отношениях, без общности интересов и развития, это часто начало конца. Во всяком случае, мне кажется, цикл «любви этого лета» замкнулся. Весь вечер был дождь. Как мне быть, не знаю решительно. В воскресенье Сомов не идет на балет. Волошин мне показался дешеват, хотя очень симпатичен, похож на Юрашу Верховского.
