Утром поджидал за иконами. Иов пришел и сказал, что никакого «резона» не добился. Попросил у сестры; день ветреный, морозный и очень ясный; до Летнего сада ехал со мной Сережа, не хотевший зайти, т. к. был в теплом пальто Прок<опия> Степ<ановича>. Была масса народа; пройдя раза 3, я сел; Павлик пришел с другой стороны, говорит, что тоже делал тура два; он был с поднятым воротником, покрасневшим носом, un peu fripé[159]. Видели Путца, он раскланялся, мило улыбаясь, жалко, что беззубый. Поехали в «Вену»; рядом с нами сидели Люба Никитина с мужем и братом и еще дама с мужем; я не кланялся. Павлик рассказывал прошлые свои победы, спорил и сердился изо всяких пустяков, был раздражителен и неприятен. Таким же продолжал быть и в театре, и после него; его сердило все: и моя прическа, и мои вопросы, и мой галстух, и мои замечания, и что указал, какие звезды и как красива Мойка, и зачем мы идем по Прачешному, а не по Вознесенскому. Я решительно не знал, что делать; теперь это обычное со мной настроение, и он, не ставя меня в грош, сердится Бог знает на что, что я не богат, что ли? Мне все это очень обидно и, конечно, не увеличивает моей любви, лишая ее легкости и веселости. Сегодня он так меня донял[160], что я был рад, как спасенью, Сомову, которого мы встретили в передней и виделись в антрактах. Балет был очарователен и по сюжету, и по постановке. После третьего дня я был тем более рад видеть Сомова, хотя, конечно, он на все это, вероятно, смотрит как на непредвиденный казус. Он зовет в четверг и просил раньше не читать Ивановым «Эме Лебеф», что меня очень тронуло. Павлик мне показывал какого-то графа (совсем небогатого) с молодым человеком, с которым он живет; таких menage[161] очень много, и это не требует больших денег, <говорил,> что скоро служба его кончится, т. к. заказ от казны, от которой он поставлен, кончается, что не знает, как найти место, как устроиться, что ему немного надо, что он на 30 р. мог бы жить. Чтобы облегчить ему сказать то, что горело у него на губах, я сказал: «Если бы я был богаче, согласились бы вы жить со мной?» — «Я бы и без больших денег бы согласился». У Павлика текли слезы, м<ожет> б<ыть>, от ветра, но момент для такого вопроса после взаимных раздражений был не из удачных. Я без гроша, и вижу, что, даже продав иконы, деньги сейчас же должны быть отданы. Мне ничто, кажется, не поможет; я, конечно, был бы рад иметь всегда Павлика при себе, иметь collage, но его отношение и обращение со мной мне совсем не нравится, грозит вечными ссорами, вечно без денег оба, одному же все ничего[162], но тут может быть и другое с моей стороны, о чем я не должен думать, т. к. это может грозить если не огромным счастьем, то большим горем. Возвращался от Павлика пешком, будучи без гроша, погода была чудная, без ветра, тепло, и всю длинную дорогу я как-то сладко мечтал, будто перед какой-то влюбленностью; Петербург был как Венеция; Италия меня привлекла бы ужасно. И «Эме Лебеф», и все писанья, — если бы не мысли о деньгах. С ними я как окрыленный. Завтра придет Павлик вечером, а летом он был легкий, веселый, любезный, как и теперь с другими, а теперь он не то сердится, не то стыдится меня [перед другими], скучен и делает истории из-за всяких пустяков.
