Ездили на vernissage; выставка скучновата и бедна, но было много знакомых. Получил письмо от С<ергея> Ю<рьевича>: «Мое долгое молчание считаю извинительным; теперь я спокойнее. Я женюсь на О. А. Глебовой. Шлю Вам привет, мой дорогой друг. Если бы Вы приехали, мы были бы очень рады»{517}. Я почему-то вдруг пошел к Баксту, его, к счастью, не было дома, я, побродив по улицам, зашел на Таврическую — никого нет, опять к Баксту — нет; заехал в театр отвезти ноты — никого еще нет, Сапунова нет; было тепло, снежно, мысли тупели и успокаивались от хождения или быстрой езды. Явилась определенность, пустота, легкость, будто без головы, без сердца; м<ожет> б<ыть>, это только первое время, только обманно. Напишу очень дружески, сдержанно, доброжелательно, не диотимно. Я имею счастливую способность не желать невозможного. Дружески болтали с Сережей, он писал письмо, будто бы от моего имени, Вилькиной, что я близок к смерти; я смеялся у печки{518}. Опять свободен? пуст? легок? Написал эпилог к циклу{519}. Ждем наших из театра. Сегодня большой день для меня, несмотря на видимую легкость. Это потяжеле смерти князя Жоржа. Быть так надутым! Но отчего такая легкость? разве я совсем бессердечный? Вчера еще я мог броситься из окна из-за него, сегодня — ни за что. Но впереди — ничего.
Я сгоряча не заметил приписок в письме от Глебовой и от сестры Судейкина с зятем, где они меня приветствуют и зовут к себе. Вот странно, будто роман Fogazzaro или Серао. По телефону говорил с Вилькиной; она упрекает меня в бессердечности, что я — мумия, пустой, легкомысленный etc.{520} Пошли с Сережей к Ек<атерине> Ап<оллоновне>; она спала. Тепло, тает, будто какая-то пустота. Елка, гости, я весел, играл, тетя добродушна, любезна. У Сомова были Бакст, Аргутинский, Серов, Нувель. Сомов слышал от Боткиной, что Судейкин женится, причем ее муж сейчас же стал говорить о «Крыльях». Я оставался после других, читал дневник Сомову, его жесткие, разочарованные и злые слова звучали мне как утешение, хотя он освещал Судейкина как ведущего двойную игру, тщеславца, бездушного, желающего только победы надо мною и больше ничего. Советовал мне написать повесть об этом, вроде «Il fuoco»{521}. Ехал домой один, вспоминалось лето, Павлик, Таврич<еский> сад, «Славянка». Потом промежуток осени, потом субботы у Коммиссаржевской, Судейкин, Феофилактов, моя начинающаяся известность, ревность, мука, «Куранты любви». Разве не интереснее какого угодно романа — жизнь. Без меня был Вадим Верховский, звал меня завтра к себе.
Поехал на репетицию{522}. Там были Сологуб, Блок, Иванов, Леман, Волошин, Семенов, с которым я познакомился. Сообщил новость о Судейкине, была принята с дружным негодованием всеми, кроме Коленды и m-me Мейерхольд. Всего лучше сказал Вяч<еслав> Ив<анович> в уборной Веры Федоровны при ней: «Судейкин женится? Tiens, а как же Вы?» — и поправил pince-nez. Сапунов пошел со мной и говорил, как это неприятно, глупо, ужасно, что С<ергей> Ю<рьевич> женится, что если он сюда приедет, можно будет очень скоро его уговорить, что теперь Глебова и все домашние над ним сидят и его опекают, что перед отъездом он объяснял свои ухаживанья за 0<льгой> А<фанасьевной> приятностью обмануть женщину и т. д. Простились дружественно. Без меня заходил Лебедев, пригласивший меня на завтра. Пришел Мосолов, позванный Сережей, который сам ушел. Сидел долго и скучновато. Пошел к Верховским, вспоминая не то лето с Павликом, не то Сергея Юрьевича, что-то влюбленное. Там были Каратыгины и тетушка, было не очень весело, они какие-то обиженные, надутые, неприятные. Дома письмо от Вилькиной: «Милый, но ветреный друг и т. д. Людмила В.». Зовет завтра с Сережей. Не знаю, куда выгодней идти — к ней или Остроумовой, еще ведь Леман придет завтра. Ах, милый друг, что Вы со мной сделали?
