Был в типографии, у парикмахера. После обеда отправился к Чичериным, они говорят, что Врасскому я очень понравился. Зашел к Ремизовым, на Сергиевской встретил Тройницкого; я к ним ко всем питаю какую-то нежность. У Ремизовых был Ленский, сообщал о «Проталине» и т. д. Ал<ексей> Мих<айлович> правил корректуры и кляузничал. Сер<афимы> Павл<овны> не было. У Ивановых был Чулков с желтым нарциссом. Немного посидев, я с ним поехал, кажется, возбудив ревность Вяч<еслава> Ив<ановича>. Мы хотели так побродить, зашли занести книги домой. Письмо от лесника, что концерта завтра не будет{731}. Сережа, заходивший к Гофману, узнал, что тот ушел вместе с Наумовым. Пили дома чай. Поехали к Блоку мимо дома, где живут Наумовы, одноэтажный особняк с колоннами и ставнями. Ехали далеко мимо реки, где на берегу растут деревья. Огромные казармы, солдаты у входа, переходы по коридорам, лестницы, его мать, ждавшая его с прогулки, денщик, тихие, уютные комнаты — все было особенно. Тут долго жил Блок; его мать замужем, разведшись, второй раз. Ее муж — брат того офицера, который застрелился, ударенный у Смол<енского> кладбища каким-то хулиганом. Чулков все хотел разыскивать Блока, но пошли мы на «поплавок», пили чай с ромом и ели сыр{732}. Чулкова чуть не стошнило, было скучновато; пошли с Сережей по Невскому, заходили в «Quisisana» есть мороженое. Вернувшись рано, все-таки сейчас же лег. Нужно больше писать. Когда-то Наумов, кончив свои хождения к Гофманам, придет ко мне?
Все уехали на дачу, дождь; будто предчувствуя приход Наумова, кончил 2-ю картину «Алексея». Он пришел, когда я одевался идти к Иванову. Был очень мил, пили чай, читал ему «Алексея». В сборнике их училища кто-то собирается ругать мои «Крылья»{733}, кажется, Наумов хочет там же расхвалить, как он выражается, «до небес» «Эме»; меня трогает такая полемика обо мне в юнкерском журнале. Пошли вместе. Вяч<еслав> Ив<анович> один был дома, Л<идия> Дм<итриевна> будучи у губернатора с детьми{734} и у Венгеровой. Вернулась оживленная, доброжелательная, дала мне «Зверинец»{735}. Читали Иванову Валентина{736} и «Алексея». Проехал к Тамамшевым, где мирно просидел до 12-го часу.
Дождь; заходил Павлик, которого не принял. Лемана не дождались, у Гофманов был какой-то офицер и мол<одой> чел<овек>, потом пришел Леман, Пяст, Ремизовы и вдруг Наумов, сказавший мне тихо: «Вот я постарался прийти». Читал я начало «Алексея» и новые стихи. Я был очень рад, что Наумов пришел. Торопился к Зинаиде; там уже были Сомов и дураки с Галерной{737}; вертели блюдечко, болтали, было не весело. Под дождем и сильным ветром добрался до дому, когда было уже светло. На прощанье целовался с Модестом и Наумовым.
Дождь и ветер; писал серенаду Филострата{738}. Ездил к Сомову, было рожденье его отца; Книппер я не понравился, Философов меня ругает в «Товарище»{739}. Беседовали тихо и дружески; в типографии все такая же ерунда, ничего не поняли из наставлений Сомова. Позвал его на церемонию посвящения в четверг. Леман не пришел, пришел только Потемкин, позвавший ко мне Раппопорта, который, однако, не попал. Изнывали без увезенных диванов, строя планы будущих писаний. Серенада — начало новой полосы в моей музыке. Я бы много ее писал, если бы был кто-нибудь, кого бы я очень любил и кто бы хотел, чтобы я писал.
Дождь и дождь; завтракал у Чичериных, Софья Васильевна сейчас после завтрака уехала к Извольскому с каким-то чувашским попом. Дома письмо от Штейнберга — зовет в четверг к себе на tête-à-tête, благодарю покорно. Пришел Павлик, как-то опять пришлось его принять; в той же мизерии, те же рассказы о тетках; он мне надоел до смерти. Пошел к Ремизовым; они в денежных катастрофах и унынии. Пришли Гиппиус, надменные и надутые, вид полукурсисток, получерничек. Потом играли с Сер<афимой> Пав<ловной> в рамс; она подумала, что Наумов, ушедший после меня через ½ часа от Гофмана, торопился ко мне. Я не разубеждал ее в этом.
