До нас в Шишак доносились слухи о событиях в Полтаве. 4-го или 5-го окт‹ября› со стороны Яковцев двинулись бандиты, а часов в 8–9 заняли часть города у Киевского вокзала и со стороны Монастырской улицы. У них были орудия и пулеметы. Скоро, однако, отступившие сначала добровольцы получили подкрепление и сами перешли в наступление и вытеснили разбойников, которые, однако, успели совершить много убийств и грабежей (по первоначальному подсчету, убитых свыше 30, раненых в больнице 19 человек). Убита в своем имении под Полтавой вдова известного хирурга Склифосовская и ее дочь, затем после грабежа и мучительства расстрелян (на Фабрик. ул.) мировой судья Шоффа. Беру эти сведения (только предварительные) из «Полтавского Дня» (от 6 окт. 1919 г.). Население организовало самоохрану.
Затем в течение нескольких дней (почти две недели) Полтава переходила из рук в руки, кажется, до 20-го5, когда, вслед за бандитами, вступили в город большевики. Надо отдать им справедливость: они тотчас же прекратили грабежи и убийства и отослали банды на какой-то фронт. Бандиты не особенно охотно подчинялись этим мерам, и через некоторое время в «Известиях» появилось известие, напечатанное крупным заглавным шрифтом, что «Махно объявлен вне закона». Вскоре после вступления большевиков порядок в Полтаве установился. Большевики уже второй раз отлично «вступают», и только после, когда начинают действовать их чрезвычайки, — их власть начинает возбуждать негодование и часто омерзение. Впрочем, в Полтаве и это было много умереннее, чем в Харькове и Киеве6. Деникинцы вступили с погромом и все время вели себя так, что ни в ком не оставили по себе доброй памяти, впечатление такое, что добровольчество не только разбито физически, но и убито нравственно. От людей, вначале встретивших их с надеждой и симпатиями, приходилось слышать одно осуждение и разочарование. Говорят, Деникин далеко не реакционер и есть среди добровольческих властей порядочные люди. Но весь вопрос в том, кто берет перевес настолько, чтобы окрасить собою факты. Среди добровольцев такой перевес явно принадлежит реакции. Деникин пишет приказы о том, чтобы аресты не становились орудием помещичьей мести и их счетов с населением, а офицерство в большинстве сочувствует помещичьим вожделениям. Вообще теперь на русской почве стоят лицом к лицу две утопии. Одна желает вернуть старое со всем его гнусным содержанием. Когда я пошел в добровольческую контрразведку и мне пришлось говорить с ее начальником, Щукиным, то я сразу почувствовал в нем жандарма, а он во мне — «неблагонадежного». Мне рассказывали очень достоверные и осведомленные люди, что в их комендатуре был составлен список лиц, у которых необходимо произвести обыск, и в списке значилась и моя фамилия. София ходила (неофициально) объясняться по этому поводу с губернатором Старицким. Он не отрицал и заявил только, что если бы это случилось, то он немедленно выйдет в отставку. Он вообще старался сделать, что возможно, чтобы хоть на месте укротить дикую реакцию, но и в этом далеко не всегда успевал.
Утопии реакционной противустоит другая утопия — большевистского максимализма7. Они сразу водворяют будущий строй на месте капиталистического. Они объявили «власть пролетариата и крестьянства», но это, конечно, только номинально. Фальсифицируя и насилуя выборы, они стремятся сделать все декретами и приказами, т. е. приемами мертво бюрократическими. Лозунг привлекает к ним массы, которые склонны в общем признавать «власть советов». Но явные неудачи в созидательной работе раздражают большевиков, и они роковым образом переходят к мерам подавления и насилия. Им приходится вводить социализм без свободы. Они повторяют формулу самодержавия: сначала успокоение, потом свобода. Они задавили печать и самоуправление (деникинцы признавали и то и другое в большей степени), они чувствуют, что и рабочая среда теперь далеко не за них, и им роковым образом приходится брести все глубже и глубже в заливающих их движение волнах насилия и себялюбия. Воровство в их учреждениях страшное.
Просматривая газеты, оставшиеся после деникинского господства, я наткнулся на заметку: «Демьян Бедный жив». В газетах появилось известие о том, что поэт Демьян Бедный расстрелян при захвате деникинцами Полтавы, «Беднота» опровергает это известие. По словам газеты, «Демьян Бедный благополучно здравствует и находится в Москве»8 («Утро юга», 3 окт. 1919 г. № 219–247).
Это одно из злодеяний деникинской контрразведки. В кад‹етском› корпусе содержались несколько человек, в том числе н.-с. Рыбальский. Потом он мне рассказывал, что всех заключенных в кад‹етском› корпусе было четверо, в том числе молодой еврей, толстовец, безобиднейший мечтатель, которого подозревали в том, что он — Демьян Бедный. Кроме Рыбальского — всех остальных расстреляли… Кажется, впрочем, что за самовольные расстрелы в первые дни члены самозваной контрразведки были отстранены.
«Утро Юга», 3 окт. 1919, № 219–247.
«Демьян Бедный жив».
