Третьего дня был N и рассказал, что в городе носится слух, будто «по ошибке» чрезвычайка расстреляла 32 человека, которых еще не судили. Слух подлежит проверке, но достаточно уже и слуха, чтобы показать, как дешева стала человеческая жизнь…
Сегодня, в воскресенье, мне привезли дров. Я думал, что эту зиму мне не пережить. Прошлая зима отняла у меня много сил, благодаря недостаточной топке. 9® мы считали достаточным, а бывало и значит‹ельно› ниже. При плохом сердце — это сказалось тем, что и весна и прекрасное лето не могли меня вернуть к сносному хотя бы существованию. А теперь купить дров прямо невозможно. Полтава обречена на холод, и я порой смотрел на чудесную зелень из городского сада, на слегка затуманенные и освещенные солнцем склоны и дали с мыслию, что, может быть, это мое последнее лето. И мне вспомнился один разговор еще в Нижнем. Мы сидели на берегу Волги на откосе. А. И. Богданович54 (уже покойный) развивал свои пессимистические взгляды. Я перебил его: «Ангел Иванович. Да вы только посмотрите, какое это чудо! — Я показал ему на заволжские луга и на полосы дальних лесов. — Мне кажется, — если бы уже ничего не оставалось в жизни, — жить стоило бы для одних зрительных впечатлений».
И он тоже загляделся. Теперь мне вдруг вспомнился этот день, эти луга, освещенные солнцем, и Волга, и темные полосы лесов с промежуточными, ярко световыми пятнами. Теперь я стар и болен. Жизнь моя свелась почти на одни зрительные впечатления, да еще отравляемые тем, что творится кругом… И все-таки мир мне кажется прекрасен, и так хочется посмотреть, как пронесутся над нами тучи вражды, безумия и раздора, и разум опять засияет над нашими далями… Я был почти уверен, что не дождусь даже начала этого нового дня. Не знаю подробностей, кто организовал этот воскресник. Вероятно, какой-нибудь кооператив. В этом чувствуется и дружеское расположение рабочих и интеллигенции. И жить опять не только хочется, но и еще являются надежды.
Сегодня[80] напечатан длинный список расстрелянных. Список носит заглавие: «Борьба с бандитизмом, контрреволюцией и злостными дезертирами». По постановлению коллегии Губ‹ернской› Чрезв‹ычайной› Ком‹иссии› расстреляны следующие лица. Не говорится ничего о том, когда состоялся «суд этой коллегии». Вероятно, в разные числа. Но все-таки прежде отмечалось, что «суд» состоялся тогда-то, приговорены такие-то к см‹ертной› казни, такие-то к конц‹ентрационному› лагерю. Теперь речь идет об одних расстрелянных. Невольно приходит в голову, что слух о 32-х, расстрелянных по ошибке, еще до «суда», — имеет основание: в общей сумме стараются, дескать, утопить и эту «ошибку». Всех расстрелянных 42 человека. В этом числе есть несколько лиц, о которых я ходатайствовал. Об одном, Ник. Ефим. Чечулине, писал даже Петровскому, но это оказалось бесплодное недоразумение. Ко мне пришла мать Чечулина и просила дать ей в Харьков письмо. Ей в Ч.К. сказали, что дело ее сына «отослано в Харьков». По ее словам, сын обвиняется в контрреволюции и в том, будто участвовал в к‹онтр›разведке. Есть свидетельство 20 челов‹ек›, опровергающее это. На меня спокойный рассказ матери произвел впечатление истины. Я и тогда боялся, что уже поздно. Петровскому я написал, что не мог отказать этой бедной матери, вспомнив наших матерей (Петровский тоже в царское время был в ссылке), которые в наше время так же страдали об нас. Но судьба наших матерей была далека от того, что пришлось испытать этой страдалице. И может быть еще — по ошибке!
Этому нет оправдания.
За ним следует, хотя не по порядку списка, Григ. Вас. Дьяконенко. Ко мне приходила сестра. Он арестован 27 июля. Служил в милиции Васильцовской волости. Получил распоряжение арестовать некоего Волка, повстанца или бандита. Волк был сильно вооружен, и Дьяконенко арестовать его не мог (с другими случалось то же). Это пахло саботажем, и Дьяконенко скрылся. Тогда арестовали старика отца, как заложника. При обыске, который почему-то производил сам Иванов, захватили литературу.
— Брат любил читать, — прибавила рассказчица, — и у него было много всякой литературы, но они взяли только одного рода, выходившую при Центр‹альной› раде, которая резче оттеняла его контрреволюционность…
Ни защиты, ни суда, ни выяснения… В списке значится Дьяконенко Григорий Вас, 20 лет от роду, занятие письмоводство. Старший милиционер. Участник банды Волка (не мог арестовать — и участник банды), злостный дезертир. Нет, — наверное, «ошибка». А я успокаивал сестру, считая, что жизнь ее брата во всяком случае вне опасности!
