Ореол террора сильно меркнет. Обратная сторона насилия правительства, — он просто отпечатывает в обратном направлении те же формы. Уже в лице Савинкова96 он выступил в виде революционного декаданса, а Мария Спиридонова иллюстрирует, как опасно смешивать «террористическую решимость» с способностью государственного деятеля.
Кстати, о декадансе. Было бы любопытно проследить всякого рода футуризм в теперешних событиях. Между прочим, недавно в «Речи»[10] приводили заявление Всев‹олода› Эмил‹ьевича› Мейерхольда в беседе общества «Искусство для всех».
«Г. Мейерхольд очень удивляется, почему солдаты не приходят в театр и молча не освобождают его от „партерной“ публики… Г. Мейерхольд восклицает: довольно партера! Интеллигенцию выгонят туда, где процветают эпигоны Островского».
Интересно, что Мейерхольд рассчитывает, будто демократические вкусы совпадают с его футуристическими кривляньями.
Наконец — «оно» пришло. Полтава три дня пьянствует и громит винные склады. Началось с того, что «штаб» (украинский) постановил угостить своих солдат на праздники интендантским вином. Члены большевистского «совета» предостерегали от этого, но добродии-украинцы не послушались. В сочельник к вечеру приехали к Скрыньке97и стали наливать вино, стоявшее у него на хранении. При этом никаких предосторожностей принято не было. В погреб проникли сторонние солдаты. Им тоже «благодушно» наливали в посудины. Толпа увеличивалась, начался разгром, который вскоре раскинулся по всему городу.
Около нас, на Петровской, тоже есть склад, и потому на нашей улице то и дело таскают ведрами, бутылками, кувшинами красное вино. Я прошел туда. Зрелище отвратительное, хотя и без особенного «исступления». У забора с запертыми воротами кучка любопытных и мальчишек заглядывает в щели. Во двор с другого хода (через частный двор и от гор‹одского› сада можно пройти) солдаты то и дело шмыгают туда и выносят ведрами. Красное вино разлито по тротуарам, смешиваясь с лужами. Вначале, говорят, давали и не солдатам. Теперь рабочие, бабы, старики приходят с каким-нибудь солдатом, тот покровительственно идет с посудой и выносит. Много пьяных, в том числе есть и мальчишки. Никто не стыдится нести по улицам ограбленное вино: обыватели, даже и осуждая, не могут воздержаться, чтобы не получить «даровщину». Наша няня слышала, как молодой человек стыдил другого:
— И ты, Нефед, с ведром… Да ты же «партийный», ты с нами работал в укр‹аинской› партии.
— Я заплатил три рубля.
— Хоть бы и триста! Как тебе не стыдно!
— Все наше, — кричат солдаты. — Буржуа попили довольно. Теперь мы…
При всякой подлости выдвигается этот мотив. Около гимназии Ахшарумовой пьяный солдат выстрелил в шедшего господина и ранил его. Два пьяных товарища отняли у него ружье и избили его, но затем все безнаказанно удалились. Выстрелы то и дело слышны с разных сторон. Наша знакомая шла с ребенком. Пьяный солдат, барахтаясь на тротуаре, стал вынимать шашку. Испуганная женщина побоялась идти, потом ее провели мужчины. Нашей няне за то, что она одета «по-городскому», пьяный солдат тоже грозил саблей:
— А, — в черном платье… Буржуйка… Будем бить буржуек…
От Скрыньки слышны то и дело выстрелы. Говорят, стреляют и пулеметы, но никто их не боится. Охрана тоже ненадежна. От складов погром уже перекинулся на магазины. Разгромили экономическую лавку чиновников, Губского и еще несколько. Тротуары засыпаны мукой. Действует 40-й полк и славне украинське вiйсько. Только на третий день собралась дума и решено принять меры.
Есть основание думать, что «совет», пожалуй, не допустил бы этого разгрома, так как при всем своем убожестве в людях все-таки пользовался авторитетом в солд‹атской› массе. Из этого видно, как, в сущности, должна была идти «революция». Если бы «советы» сразу (даже еще не большевистские) поняли свою роль, не стали «захватывать власть», а действовали бы в некотором подчинении революционному правительству — они могли бы иметь громадное влияние в обе стороны. Но большевики сказали только последнее слово в захвате власти.
Я болен. Меня очень волнует, что я не могу, как в 1905 году, войти в эту толпу, говорить с ней, стыдить ее. Вчера я пошел к воротам городского сада. Стояли кучи народа. Прибегали с ведрами, в глубине, у забора с калиткой, виднелся «хвост» серых шинелей. Против самых ворот стояли неск‹олько› человек и впереди почти мальчик в солдатской шинели. Лицо его обратило мое внимание. Оно было как будто злое. Я обратился к нему и к рядом стоявшему пожилому.
— А вы, товарищи, что же без посуды?.. Не пьете?
Молодой посмотрел на меня злым взглядом и сказал:
— Мы уж напились.
— А мне кажется, — сказал я, — что вы не пили и не будете пить.
Оказалось, что я прав. Эта кучка относилась к происходящему с явным осуждением, хотя…
— Это бы еще пущай… вино… А вот что пошли уже и магазины грабить…
