— Да. Если бы узнали, меня могли бы расстрелять… Это было уже серьезно. Мы решили принять свои меры. Прасковья Семеновна еще с кем-то из Красного Креста отправилась в Grand HТtel, видела там начальника Римского-Корсакова, говорила с ним и получила обещание, что Чижевскую освободят. Но так как все-таки обещание внушало сомнение, то мы решили, что надо еще поехать и мне. Я зашел за гор‹одским› головой Семенченком. Бедняга сам был утомлен и измучен, но согласился поехать со мной и потребовал гор‹одских› лошадей. Прасковья Семеновна с Наташей пошли вперед пешком.
Grand HТtel — в конце Александровской улицы, недалеко от Корпусного сада. Довольно грязная лестница, узкие и мрачные коридоры. На лестнице и в передней толпятся сечевики. Нам с Семенченком указали ход наверх, и затем казак подвел к одному номеру. Мы вошли. Навстречу из-за стола поднялся высокий молодой человек с бритой головой и «оселедцем», который, видимо, был все-таки расчесан и расположен над лбом с некоторым старанием. Черты лица — аристократические, манера держать себя не лишена некоторой официальной важности. Мы объяснили, что явились, услышав о том, что здесь есть арестованные, которым грозит военно-полевой суд, в том числе одна женщина.
— Да, есть Чижевская. За нее уже приходила просить старая женщина из Красного Креста. И я уже обещал отпустить Чижевскую, хотя она агитировала на селянском съезде в большевистском смысле и еще, наверное, наделает много вреда.
— Есть еще крестьянин и студент?
— Крестьянин уже отпущен. Что касается студента, то это очень вредный большевик, который сам повинен в гибели многих. Его отпустить невозможно. Его будут судить… А Чижевская будет отпущена.
Я чувствовал себя очень плохо. Задыхался от волнения и как-то потерял энергию. Выйдя в коридор, я увидел Прасковью Семеновну, а вскоре вышла и Чижевская. Мы вместе вышли на улицу. Чижевская боялась, что ее догонят и застрелят на улице. Мы ее успокоили, и Прасковья Семеновна с Наташей некоторое расстояние прошли вместе с ней. Затем она затерялась в толпе. На улице людей было много.
Только уже дома я вдруг вспомнил: Машенжинов остался и при разговоре о нем и Римский-Корсаков, и Литвиненко ничего не обещали. Когда я сказал об этом, Прасковья Семеновна заплакала.
— Если бы вы дождались меня — я бы не ушла от них, пока бы не добилась.
Я почувствовал, что и я уже огрубел и так легко помирился с предстоящей, может быть, казнию неведомого человека. Они говорили, что этот человек погубил десятки людей. Но, во 1-х, правда ли это? Я решил тотчас же пойти опять в Grand HТtel. Софья пошла со мной. Мне опять указали номер, где был Римский-Корсаков. — Вы доложите? — Не надо. — Я вошел. Римский-Корсаков лежал на постели, отдыхая. При моем входе он встал, а когда за мной вошла Соня — стал застегивать тужурку. Я извинился и изложил причину, почему я явился.
— Что же, я освободил Чижевскую — по просьбе вашей и приходившей до вас старой женщины… Больше ничего сделать не могу.
— А Машенжинов?
— Вы его знаете?
— Не знаю… Знаю только, что он может погибнуть.
— Его будут судить.
— Когда?
— Завтра вечером.
— Значит, сегодня ему не грозит расстрел.
— Сегодня нет. Но завтра почти наверное.
— Но ведь вы говорите: еще суда не было.
— Но у нас есть против него страшные улики…
Я стал говорить этому человеку о том, что озверение, растущее с обеих сторон, необходимо прекратить и настоящим победителем будет та сторона, которая начнет это ранее. Увлекшись, я схватил его за руку у локтя. Лицо этого молодого человека осталось бесстрастным. Он желал, видимо, чтобы его оставили в покое.
— Я обещаю вам одно: мы вам дадим знать о времени суда.
— И допустите меня защитником?
— В военно-полевом суде защиты не полагается.
— В таком случае разрешите мне свидание с ним.
— Зачем?
— Может быть, он скажет что-нибудь мне, что послужит в его пользу, я передам вам… Может быть, мне удастся найти свидетелей.
— Этого нельзя, но я обещаю, что вы будете знать.
Было очевидно, что больше от этого странного человека с запорожским «оселедцем» и «капулем», с его аристократически-бесстрастным лицом ничего больше не добьешься. Я поблагодарил его и за это обещание, которое говорило мне, что на сегодня жизнь Машенжинова еще обеспечена, и вышел.
За мной вышел Литвиненко. Это тоже молодой человек с изнеженными тонкими чертами лица. Такие лица бывают у воспитанников привилегированных учебных заведений. Выйдя со мной в коридор, он вздохнул и сказал:
— Да, тяжело!.. — И потом добавил: — Я понимаю вас… Вы — человек не от мира сего. Но с этими людьми нельзя иначе… Вот Чижевская… Она еще наделает дел! Знаете: она с злорадством говорит мне: «Ну, что? Большевики идут?.. Недолго торжествовали?!» Я едва удержался, чтобы тут же не пристрелить ее…
— Послушайте, — сказал я, — значит, сегодня Машенжинова не расстреляют?
— Римский-Корсаков вам обещал и сдержит обещание…
Я пришел домой совершенно разбитый. Потом Костя узнал, что Балбачан, с которым он говорил о моих хлопотах, предписал военному суду допустить меня в качестве защитника.
