24/1. У меня такое впечатление, будто какая-то пьяная личность рыгнула мне прямо в лицо. Нет, это слишком мягко. Явился из Минска некий Сергей Сергеевич Цитович и заявил подмигивая, что у Первухина и Ворошилова жены — еврейки, что у Маршака (как еврея) нет чувства родины, что Энгельс оставил завещание, в к-ром будто писал, что социализм погибнет, если к нему примкнут евреи, что настоящая фамилия Аверченко — Лифшиц, что Маршак в юности был сионистом, что Кони (Анат. Фед.) был на самом-то деле Кон и т. д. Я сидел оцепенелый от ужаса. Чувствовалось, что у него за спиной большая поддержка, что он опирается на какие-то очень реальные силы. <...>
31 января. Вчера кончил возиться с предисловием к книге Вл. Ос. Глоцера «Дети пишут стихи». Книга не научная, а чисто педагогическая. Но она обличает наших казенных учителей, и в этом ее заслуга. <...>
2 февраля 64. Вчера в Барвиху приехал Маршак. Поселился в полулюксе № 23 в нижнем этаже. Когда я увидел его, слезы так и хлынули у меня из глаз: маленький, сморщенный, весь обглоданный болезнью. Но пышет энергией. Не успел я сесть, как он стал говорить о себе со страшной силой самовосхищения, которое совершенно оправдано, так как он в самом деле феноменально одухотворен, творчество так и пышет из него. Рассказывал о Блэйке. Как Горький говорил ему и даже писал: «Не стоит Ваш Блэйк, чтобы Вы переводили его». Рассказывал о Солженицыне, который вместе с Твардовским третьего дня приходили благодарить Маршака за статью в «Правде»1. Статья первоначально была предназначена для радио. Говорит с большим одобрением о Солженицыне — «Отличный человек: ему так нравятся мои переводы сонетов Шекспира». Об Эткинде: Эткинд в своей книге очень расхвалил Маршака, но позволил себе не совсем благоговейно отозваться об одном переводе одного из сонетов Шекспира, и Маршак уже два месяца всюду порицал его книгу2. Но вчера был у Маршака Эткинд, и М. доказал ему его неправоту, и они помирились. Читал мне свои лирические эпиграммы, среди которых есть одна хорошая.
«Теркин на том свете» был переведен (не до конца) одним английским поэтом, к-рый жил в СССР и умер, не закончив перевода. Теперь Маршак написал предисловие к этому переводу, к-рый выйдет в Англии.
Говорил Маршак о своем разговоре с Косолаповым, директором Гослита по поводу поэта Бродского, с которым тот расторг договор:
— Вы поступили как трус. Непременно заключите договор вновь... и т. д.
Он говорил
со мной, как с
колокольни.
Не просто говорил,
а «дарил своей
мудростью»
— «щедро делился
своими богатствами»
— и все же был
трогателен
великой победой
духа над плотью,
бессмертья
над обступившей
его со всех
сторон смертью.
И когда я ушел,
чувство жалости
Кстати: сердце у меня продолжает болеть. Вчера перестало, а сегодня —
3 февраля боль вознобновилась. <...>
Снастин, заместитель Ильичева, говорил мне во время прогулки, что существует много рукописей Ленина, не вошедших в «Собр. соч.» — одна из них о Ворошилове — о том, как В. развалил армию. «Мы не печатаем: жаль старика».
Рассказывал о Шепилове, к-рый нынче служит в архиве: разбирает военные бумаги XIX века. «Мы дали ему квартирку на Кутузовском — две комнаты. Он запротестовал: мало. Где я буду держать мои бумаги? — Мы даем вам квартиру не для бумаг, а для жилья».
Молотов не взял никакой работы. «Он упрямый, нераскаянный». А Булганин был на встрече нового года в Кремле и дружески беседовал с Ник. Сергеевичем.
О Федине говорит с великим почтением.
7 февраля.
Вчера вечером
показывали
«Новые времена»
Чарли Чаплина.
Пришел Маршак.
Оказывается,
он все видит,
даже мелкие
титры. Но слух
у него очень
ослабел, и
самовлюбленность
необъятная.
Вчера я проводил
его из кино в
его номер, вижу:
на столе новая
книжка «Нового
мира», беру ее
с жадностью;
он говорит:
«здесь мои
«лирич. эпиграммы»
— прочитайте».
Я читаю ему
вслух его
стихотворения,
которые он
читал мне вчера
и третьего дня.
И когда я стал
перелистывать
книжку, взял
ее у меня. Вновь
рассказал мне,
что он ответил
директору
учреждения,
где служит его
сын, вновь рассказал,
что директор
сказал: «я распущу
всю эту синагогу»,
хотя у него три
проц. служащих-евреев.
Я было хотел
приходить к
нему ежедневно
и читать, но
вижу, что это
невозможно:
он терпит только
чтение
Чаплин, конечно, гений, равного которому нет. Он сделал цирковую эксцентрику лиричной. <...>
