Четверг 27. Июнь. Потею над Пантелеевым. Пришел к странному выводу, что техника у него даже выше таланта.
Он мастеровитый писатель. <...>
Пятница 28. Июнь. Для Лиды тяжелый день. Ленгиз уведомил ее, что из однотомника Ахматовой решено выбросить четыре стихотворения и несколько строк из «Поэмы без героя». Она написала письма в редакцию Ленгиза, Жирмунскому, Суркову и еще куда-то, что она протестует против этих купюр. Между тем в тех строках, которые выброшены из «Поэмы без героя», говорится о том, что Ахматова ходила столько-то лет «под наганом», и вполне понятно, что при теперешних «веяниях» печатать эти стихи никак невозможно. Но Лида — адамант. Ее не убедишь. Она заявила изд-ву, что если выбросят из книги наган, она снимет свою фамилию, т.-к. она, Лида, ответственна перед всем миром за текст поэмы26. Некрасов смотрел на такие вещи иначе, понимая, что изуверство цензуры не вечно.
Суббота 29. Июнь. Умер Крученых — с ним кончилась вся плеяда Маяковского окружения. Остался Кирсанов, но уже давно получеловек. Замечательно, что Таня, гостящая у нас, узнав о смерти Крученыха, сказала то же, что за полчаса до нее сказал я: «Странно, он казался бессмертным».
Подлая статья о Солженицыне в «Литгазете» с ударом по Каверину27.
Воскресенье 30. Июнь. Мне хочется записать об одном моем малодушном поступке.
Когда в
тридцатых годах
травили «Чуковщину»
и запретили
мои сказки —
и сделали мое
имя ругательным,
и довели меня
до крайней
нужды и растерянности,
тогда явился
некий искуситель
(кажется, его
звали Ханин)
— и стал уговаривать,
чтобы я публично
покаялся, написал,
так сказать,
отречение от
своих прежних
ошибок и заявил
бы, что отныне
я буду писать
правоверные
книги — причем
дал мне заглавие
для них «Веселой
Колхозии». У
меня в семье
были больные,
я был разорен,
одинок, доведен
до отчаяния
и подписал
составленную
этим подлецом
бумагу. В этой
бумаге было
сказано, что
я порицаю свои
прежние книги:
«Крокодила»,
«Мойдодыра»,
«Федорино
горе», «Доктора
Айболита»,
сожалею, что
принес ими
столько вреда,
и даю обязательство:
отныне писать
в духе соцреализма
и создам... «Веселую
Колхозию».
Казенная сволочь
Ханин, торжествуя
победу над
истерзанным,
больным литератором,
напечатал мое
отречение в
газетах, мои
истязатели
окружили меня
и стали требовать
от меня «полновесных
В голове у меня толпились чудесные сюжеты новых сказок, но эти изуверы убедили меня, что мои сказки действительно никому не нужны — и я не написал ни одной строки.
И что хуже всего: от меня отшатнулись мои прежние сторонники. Да и сам я чувствовал себя негодяем.
И тут меня постигло возмездие: заболела смертельно Мурочка. В моем отречении, написанном Ханиным, я чуть-чуть-чуть исправил слог стилистически и подписал своим именем.
Ханин увез его в Москву. Узнав, что он намерен предать гласности этот постыдный документ, я хотел вытребовать его у Ханина, для чего уполномочил Ваню Халтурина, но было поздно. И мне стало стыдно смотреть в глаза своим близким.
Через 2—3 месяца я понял, что совершил ужасную ошибку. Мои единомышленники отвернулись от меня. Выгоды от этого ренегатства я не получил никакой. И с той поры раз навсегда взял себе за правило: не поддаваться никаким увещаниям омерзительных Ханиных, темных и наглых бандитов, выполняющих волю своих атаманов.
_________
В «Одесских Новостях» был сотрудник Ал. Вознесенский (Бродский) мой коллега. Он писал эффектные статьи (например, «У меня болит его нога»), был мужем Юреневой, переводил пьесы Пшибышевского, хотя и не знал польского языка.
С Юреневой у него были отношения бурные: они иногда запирались в гостинице на 8, на 12 часов — выяснять отношения. Оттуда из-за двери слышалось: Перепоймите меня!
Вообще Вознесенский был ушиблен Ницшеанством, символизмом, но не лишен дарования. <...>
Воскресенье 7. Июль. Люшенька украсила веранду — занавесками. Таничка внизу работает над последними главами Мередита.
Я вожусь с Пантелеевым.
Сейчас был доктор Каневский. Нашел тяжелым положение Лиды. В самом деле: она теряет в весе, задыхается при малейшем движении, у нее ухýдшилось зрение.
Меня он нашел вполне удовлетворительным стариком.
Между прочим, рассказал о проф. Василенко, что тот был персональным врачом Мао, жил в Китае, и когда направлялся в Москву, наши его арестовали на границе.
В газетах печатается речь Брежнева. В ней он упомянул меня. Не написать ли ему письмо — о своих задержанных книгах? Говорят, что изгнан из правительства один из самых ярых антисемитов и что «Огоньку» влетело за его статьи о Маяковском.
Понедельник 8. Июль. Говорят, что в «Литгазете» появятся статьи против огоньковского «Маяковского». Статьи будто бы заказаны Ц. К.
Четверг 11. Июль. Вчера были у меня Солженицын, Вознесенский, Катаев [нрзб.], Лидия Гинзбург, Володя Швейцер — не слишком ли много людей?
