27/III.
Был вчера
у Жанны Матвеевны
Брюсовой, жены
Валерия Брюсова.
Она — родом
чешка, крепкого
заграничного
качества и до
сих пор моложава
и деятельна
с проблесками
прежней миловидности
немецкого типа.
Я получил от
нее очень любопытный
подарок: письмо
В. Я. ко мне, написанное
(и не отправленное)
десять лет тому
назад в 1922 году4.
Я так взволновался,
что даже не
стал его читать:
письмо от покойника
— из могилы —
и пр. Хотя в комнате
осталось почти
все, как было
при Брюсове:
те же шкафы с
книгами, те же
портреты (Жуковский,
[В оригинале
пропуск — Е.
Ч.]), тот же
бюст Ив. Крылова,
тот же письменный
стол, но, к удивлению
моему, все это
приобрело
хламный неврастенический
вид: нет той
четкости,
демонстративной
аккуратности,
которая была
характерна
для Брюсова.
Поэтому комната
совершенно
потеряла брюсовский
отпечаток: те
полки, на которых
так стройно
и даже чопорно
стояли навытяжку
книги о Пушкине,
теперь скособочились,
запылились,
сделались
истрепанной
рванью. Ничего
особо-неряшливого
в этом нет, но
по сравнению
с оцепенелой
и напряженной
аккуратностью
той же обстановки
при Брюсове
— это ощущается
как заброшенность,
хламность,
халатность.
Картинки — на
бок, на столе
ворохá бумаг.
Когда я вошел,
Ж. М-на разбирала
черновик Брюсовского
письма к Горькому
(1901), где Брюс.
отмежевывается
от всякой политич.
партийности
и выражает
несочувствие
бунтующим
студентам. «Я
каждое явление
воспринимаю
под знаком
вечности, и
партии для меня
— детская игра,
но мои стихи
разрушительны
и сами по себе
служат революции,
потому что
«вечность»
не мешает мне
чувствовать
свою связь с
данным отрезком
времени» — вот
смысл этого
письма Ж. М-на
перекраивает
его на революц.
лад, выбрасывая
из него все его
но. Она
пишет для изд-ва
«Academia», котор.
намерено выпустить
двухтомного
Брюсова. Жаловалась
на Ашукина,
к-рый «туп и
труслив», хвалила
Поступальского,
к-рый теперь
пишет большую
статью о Брюсове
(«кажется, он
включит туда
даже 6 условий
т. Сталина»),—
и под конец
призналась
мне, что в Брюсовский
перевод «Фауста»
(к котор. Брюсов
относился как
к черновику)
она уже после
смерти поэта
внесла много
своих поправок
и собственных
стихов (напр.,
песня «Halb-Hexen»
— «полуведьмы»),—
а также и в перевод
«Энеиды».
«Габричевскому
я, конечно, сказала,
что нашла эти
вставки в бумагах
В. Я. Вы меня не
выдавайте,
пожалуйста».
<...>
