24/II.
Мурочкино
рождение. Ровно
месяц, как я
заболел. Сегодня
еду в Узкое. М.
Кольцов дает
машину — хотя
это трудно, т.
к. сегодня выходной
день. Прочитал
здесь «Мелкого
беса», «Повести»
Герцена, Автобиогр.
Щепкина, «Записки»
Антоновича,
«Дело Засулич»,
«Игры народов»
и пр.5.
Вначале я здесь
замечал только
то, что это
25/II. Вчера на машине Мих. Кольцова в сопровожд. Александры Ивановны и Булатова в 2 ч. дня выехал в Узкое. Трудно передвигать ноги. Ехали мы, ехали по заснеженной ураганом дороге — и наконец шофер отказался ехать дальше. Сплошной снег, не видать дороги. Булатов голыми руками без перчаток взвалил себе на спину мой чемодан, набитый книгами; побежал на гору (дорога шла в гору) — я пошел по бездорожью под ветром (только что из больницы), промочил ноги. В Узком меня не ждали — сунули в библиотеку — поставили там кровать, ноги у меня мокрые. Бесприютность и блекота. Пошел я к Халатову. Он в роскошном номере, с женой, с заведующим Узким, тов. Белкиным (старик доктор), с заведующим Домами отдыха КСУ, с его женой, дочерью,— и все входят новые люди. Обед на десять персон.— «Кушайте». Как всегда семейно, и радушно, и просто. Жена его огорчена: он болен, лечиться не хочет. А он: «кушайте». «Не хотите ли эту книжку?» и пр. В конце концов: «возьмите мой номер, я уезжаю». И меня переселили в роскошн. номер, где я и обитаю сейчас. Показал мне письмо от Алексея Толстого — о прелестях соц. стройки, так что даже странно, что оно начинается «дорогой Арт. Багр.». Это передовица, к кот. приписано неск. слов о том, как надоело ему, Алёшке, писать «Петра». Лег я спать, не заснул — ни секунды не спал, читал поразительный «Ленинский сборник. (Тетради по империализму)». Тоска финская, куоккальская.
5 марта. Завтра уезжаю из Узкого. Погода солнечная, но мороз такой, что я отморозил себе щеку. Дети, ворующие дрова. Я за ними в деревню. Нищета, неурожай, голод. Нет хлеба, п. ч. колхоз огородный, а картошка сгнила и ягоды не уродились. Не сплю совсем. Завтра у меня два выступления. Здесь я переделал «Крокодила», написал 3 рец. и вообще работал больше, чем нужно. Проправил рукопись «Солнечную»; написал фельетон.
25 марта.
Приехал в Ленинград
Тициан Табидзе.
Я у него в долгу:
он очень горячо
отнесся к нам
в Тифлисе,— и
надо воздать
ему ленинградским
гостеприимством.
Он в «Астории».
Пошел я туда;
не застал. Вернулся
— у меня Тынянов.
Расцеловались.
Зовет к себе
— у него Табидзе
будет в гостях.
Пошли. Он удручен
вульгарной
кинопостановкой
Киже. «Если
есть в этой
кинокартине
поручик Киже
— это режиссер.
Режиссер тут
действительно
Киже, п. ч. его
нет совсем».
Я утешал его,
как мог, хотя
«Киже» действительно
плох6.
Изо всех актеров
ему больше
всего нравится
Ростовцев. —
Зощенковская
«Возвращенная
молодость»
третьего дня
была обсуждена
публично в
«Доме Ученых»,
причем, отличился
акад. Державин,
выругавший
Зощенку за
«мещанский»
язык. Федин
выступил защитником
повести. Говоря
об этом, Тынянов
обнаружил много
сосредоточенной
и неожиданной
ненависти к
Федину. «Федин…
защищает Зощенку!!
Федин покровительствует
Зощенке!! Распухшая
бездарность!»
и т. д. С такой
же неожиданной
злобой говорил
он об О. Мандельштаме
и о Б. Пастернаке:
про О. Мандельштама
очень забавно.
Был в Берлине
в одном мюзик
холле такой
номер: выходили
два совершенно
бесцветных
человечка, и
вместо пола
у них под ногами
была резиновая
огромная подушка,
и они на этой
подушке подскакивали
все выше и выше
— и улетели в
потолок. И их
не стало. А про
Пастернака
— что отец у
него плохой
(нрзб. —
Рассказывал про Горького. Как Горький не вытерпел, когда Алешка (иначе Тынянов не называет Толстого) с большим успехом рассказал у него анекдот об отрубленной голове — и сейчас же сам выдумал, как на Невском 9 янв. какая-то женщина везла на извозчике отрубленную голову — в пику Толстому: не вынес, что смеются не его анекдоту. («Только вы, К. И., никому не говорите!») Пришли мы к Тын-ву, у него еще никого нет. Он стал читать мне свои новые переводы из Гейне. Составляется целая книга. Есть прекрасные — о Наполеоне III (в виде Осла), но лирические переведены слабее. Наиболее удачны те, где Гейне жесток, сух, колюч.
Пришли Табидзе и его жена Нина Ал-андр. Она в восторге от Ленинграда. Пришли Эйхенбаум с женой. Эйх-а недавно страшно изругали в «Лит. Газете»7. Он послал ответ — не напечатали. Он послал копию Горькому и в Оргкомитет (Юдину). Ждет результатов.
