Все у меня
завертелось.
О сне, конечно,
не могло быть
и речи. Какой
демонстративно
подлый провокационный
поступок — и
кто
мог его совершить?
Сегодня утром
мороз, месяц
— последняя
четверть — и
траурные флаги.
Я пошел уром
в 8 часов — бродил
по Питеру. У
здания бездна
автомобилей,
окна озарены,
на трамваях
траурные флаги
— и только. Газет
не было (газеты
вышли только
в 3 часа дня). Из
«Правды» прилетел
на аэроплане
Аграновский
посмотреть
траурный Л-д.
Кирова жалеют
все, говорят
о нем нежно. Я
не спал снова
— и, не находя
себе места,
уехал в Москву.
Москва поражает
новизной. Давно
ли я был в ней,
а вот хожу по
новым улицам
мимо новых
многоэтажных
домов и даже
не помню, что
же здесь было
раньше. <...>
5/ХII.
<...> Вчера я весь
день писал и
не выходил из
своего 114 номера
«Национали».
Вечером позвонил
к Каменевым,
и они пригласили
меня к себе
поужинать. У
них я застал
Зиновьева,
к-рый — как это
ни странно—
пишет статью...
о Пушкине («Пушк.
и декабристы»).
Изумительна
версатильность
этих старых
партийцев. Я
помню то время,
когда Зин. не
удостаивал
меня даже кивка
головы, когда
он был недосягаемым
мифом (у нас в
Ленинграде),
когда он был
жирен, одутловат
и физически
противен. Теперь
это сухопарый
старик, очень
бодрый, веселый,
беспрестанно
смеющийся очень
искренним
заливчатым
смехом.
Каменев
рассказывал
при нем о Парнохе,
переводчике
испанских
поэтов, который
написал ему,
Каменеву, письмо,
что он считает
его балканским
жандармом
и не желает
иметь с ним
ничего общего.
В этот же день
— рассказывает
Лев Борисович
— пришел «Литературный
Ленинград»,
где напечатано,
что он, Каменев,
узурпатор,
деляга, деспот
и проч. и проч.
и проч. по поводу
истории с
«Библиотекой
поэта». Я встал
на сторону тех,
кто писали, эту
статью, т. к. Л.
Б. напрасно
обидел целую
плеяду лит.
работников,
составивших
для «Библ. Поэта»
несколько
ценнейших
монографий.
И что это за
девиз: раньше
издадим Михайлова,
а потом — Хомякова!
и проч. и проч.
и проч. <…>
А потом мы пошли
по Арбату к
гробу Кирова.
На Театральной
площади к Колонному
залу очередь:
человек тысяч
сорок попарно.
Каменев приуныл:
что делать? но,
к моему удивлению,
красноармейцы,
составляющие
цепь, узнали
Каменева и
пропустили
нас,— нерешительно,
как бы против
воли. Но нам
преградила
дорогу другая
цепь. Татьяна
Ивановна кинулась
к начальнику:
«это Каменев».
Тот встрепенулся
и даже пошел
проводить нас
к парадному
ходу Колонного
зала. Т. И.: «Что
это, Лева, у тебя
за скромность
такая, сказал
бы сам, что ты
Каменев». — «У
меня не скромность,
а гордость,
потому что а
вдруг он мне
скажет: никакого
Каменева я
знать не знаю».
В Колонный зал
нас пропустили
вне очереди.
В нем даже лампочки
электрич. обтянуты
черным крепом.
Толпа идет
непрерывным
потоком, и гэпеушники
подгоняют ее:
«скорее, скорее,
не задерживайте
движения!»
Промчавшись
с такой быстротой
мимо гроба, я,
конечно, ничего
не увидел. Каменев
тоже. Мы остановились
у лестницы,
ведущей на
хоры, и стали
ждать, не разрешит
ли комендант
пройти мимо
гроба еще раз,
чтобы лучше
его разглядеть.
Коменданта
долго искали,
нигде не могли
найти — процессия
проходила мимо
нас, и многие
узнавали Каменева
и не слишком
почтительно
указывали на
него пальцами.
Оказалось,
Каменев добивался
совсем не того,
чтобы вновь
посмотреть
на убитого. Он
хотел встать
в почетном
карауле. Наконец,
явился комендант
и ввел нас в
круглую «артистическую»
за эстрадой.
Там полно чекистов
и рабочих, очень
печальных, с
траурными
лицами. Рабочие
(ударники) со
всех концов
страны, в том
числе и от
Ленинградского
завода им. Сталина,
стоят посередине
комнаты — и
каждые 2 минуты
из их числа к
гробу отряжаются
8 человек почетн.
караула. Каменев
записал и меня.
Очень приветливый,
улыбающийся,
чудесно сложенный
чекист, страшно
утомленный,
раздал нам
траурные нарукавники
— и мы двинулись
в залу. Я стоял
слева у ног и
отлично видел
лицо Кирова.
Оно не изменилось,
но было ужасающе
зелено. Как
будто его покрасили
в зеленую краску.
И т. к. оно не
изменилось,
оно было еще
страшнее… А
толпы шли без
конца, без краю
по лестнице,
мучительно
раскорячившись,
ковылял сухоногий
на двух костылях,
вот женщина
с забинтованной
головой, будто
вырвалась из
больницы, вот
слепой, которого
ведет под руку
старуха и плачет.
Еле мы протискались
против течения
вниз. В артистической
мы видели Рыклина,
Б. П. Кристи и
др. Домой я вернулся
в 2½ ночи.
