и проч. Дети ей ненавистны, она глядит на них как на каторжников. А в другой школе, на Кирочной, (вместо церкви) — я попал на Пушкинский вечер. Некий человек из Русского музея организовал в школе «выставочку» и отбарабанил о мистике Ал. Бенуа и о реализме Тырсы —школьники слушали с тоской. На стене висели неузнаваемо плохие фотографии с рисунков Бенуа, Врубеля — повешенные слишком высоко: ничего не разобрать.
Потом вышел
учитель Скрябин
— и заявил, что
Пушкин был
революционер
и что он подготовил...
Сталинскую
Конституцию,
так как был
реалист и написал
стихотворение...
«Вишня». Все
наркомпросовские
пошлости о
Пушкине собраны
в один пучок.
Ребята не слушали,
вертелись,
перешептывались,
а когда педагог
кончил, закричали
1 апреля 1937 г. Сегодня мне 55 лет. Ишиас. Что-то плохое с желудком. Загруженность работой небывалая. Всю зиму хворал и бессонничал. Но настроение ясное, праздничное. Думаю о Мурочке, о маме, о М. Б. ... Повесть моя застряла. Не могу писать ее из-за того, что надо писать о Некрасове. А не пишу о Н-ве оттого, что надо писать повесть. На столе корректура Некрасова, которую не хочется держать. <…>
27/IV. Еду в Одессу. Хочу нахватать впечатлений для повести. Едет Гернет. С нами — доктор-одессит, хирург. Гернет говорит о литераторах. Я между прочим упомянул, как богато и беспокойно жил Горький — в последнее время, какой пошлостью окружал его Крючков.
— Богато?!
— встрепенулся
одессит. — Вообще
сколько зарабатывал
он в месяц? А
29/IV.
Сейчас
ночью в номере
Красной гостиницы
у меня украли
золотые часы.
Я ушел на полчаса
в ресторан и
оставил часы
и золотую браслетку
на ночном столике.
Вор, заметив,
что меня нет
в комнате, вошел
туда — и унес
6/V. Завтра уезжаю из Одессы, почти ничего не сделав. Улетаю в самолете. Страшно соскучился по М., по дому. Какой удивительно благородной и плодотворной кажется мне наша жизнь в Л-де по сравнению с этим моим дурацким мотанием здесь в этом омерзительном городе! Как он мне гадок, я понял лишь теперь, когда могу уехать из него. Хороши только дети. Но… что с ними делают.
23/V. <…> Сегодня приехал в Петергоф. Мне была обещана 9-я комната. Иду туда, там Тынянов. Обнялись, поцеловались. Долго сидели на террасе. Очень поправился, загорел. «Ничего не пишу, даже не читаю». Но комната полна книг «Вот — Парни. Знаете, хороший писатель. Главное — умный. Читаю Некрасова на ò. И лучше его понимаю:
Вóт парадный пóдъезд.
Гениально. Его «Современники» знаете с кем перекликаются? С Маяковским!»
О Слонимском: «Ничего из него не выйдет. Даже родственники любого писателя пишут лучше».
Я дал ему «Русск. поэты, современники Пушкина».
«Давайте смотреть, кто из всех пушкинских современников больше всего боялся смерти».
24/V.
Тынянов
говорит: «Слава?
Разве я ее ощущаю?
Вот в Ярославле
на днях к моему
брату, почтенному
человеку, пришел
один врач и
сказал, что он
гордится знакомством
с
В конце
концов Тынянов
уехал. За обедом
ему дали скверный
суп. Он попросил
дать ему взамен
тарелку щей.
Дали. Но во щах
не было яйца.
Он попросил
дать яйцо. Ему
ответили: «А
где же мы возьмем?»—Это
в санатории,
где десятки
кур. «Нет!—сказал
Т. — Надо уезжать».
Ночью ему стало
худо, ни сестры,
ни сиделки. И
дом заперт.
Словом, 29-го за
ним приехала
машина, и мы
уехали. Много
говорил о своих
планах для
будущей книги
о Пушкине. «Кто
такой был Энгельгардт
в лицее, и черт
возьми! — лицей
не так плох! Из
него вышли
Матюшкин, замечат.
моряк, Дельвиг,
Горчаков,
Кюхельбекер.
Неплохое учебное
заведение! и
знаете: когда
П. умирал, вернее
перед самой
дуэлью, он хотел
видеть только
лицеистов,
Данзаса, Яковлева.
Ух, я изображу
Приехал в СССР (судя по газетам) Куприн. Я мог бы исписать 10 тетрадей о нем. Я помню его в Одессе в 1903 году, помню в 1905 (как он прятался в Потемкинские дни на Большом Фонтане), помню молодого, широкоплечего, с умнейшим, обаятельным лицом алкоголика, помню его вместе с Уточкиным (влюбленный в Кнута Гамсуна, взбирается на стол в «Капернауме» и декламирует), помню, как он только что женился на Марии Карловне, как в Одессе он играл в мяч — отлично, атлетически,— я заснул у Яблочкина на стульях, он — ко мне с ножницами и вырезал у меня на голове букву А («в честь государыни императрицы», было ее тезоименитство) — вижу его с Леонидом Андреевым, с Горьким… Последний раз я видел его у себя на квартире. Он пришел ко мне вместе с Горьким и Блоком. Ему было 48 лет, и он казался мне безнадежно старым — а сейчас ему 68, говорят: он рамоли.
…Был в Пионерлагере. Поздно. 11 часов. Пионеры еще не спят. Нет дисциплины. Не хватает пионервожатых. На втором эт. 5-го павильона открывается окно в белую ночь.
— Дяденька… вы написали «Телефон»?
— Я.
— Дяденька… Скажите, что мы все плачем. Нам так жалко…
— Кого?
