Ожидают взрыва религиозного гонения. Все верующие христиане сейчас чувствуют дамоклов меч произвола. Ждут с покорностью. Священники сообщают ГПУ <...>[20] на исповеди.
Работал над книгой. Гулял.
Были Яснопольский[21], приехавший из Киева, и С.Ф. Дмитриев[22]. Говорят, вчера слух верный в Университетской среде, что Д.Д. Плетнев[23] умер в тюрьме. политическое убийство личных врагов. Он болел сахарной болезнью, которая осложнилась от перенесенного.
Жутко и грусто читать сегодня статью Бурденко об успехах у нас медицины![24] Бурденко, говорят, хороший хирург. Но дистанция — кривое зеркало.
Яснопольский недавно из Киева, где пробыл 2 недели. Все правительство Украины с арестом Затонского[25] и других — фактически даже исчезло. Петровский — удален, после того как он должен был подписать смертный приговор своему сыну[26]. Все же научная работа не замирает, хотя сильно пострадала, — но национальное ее выражение совершенно сдавлено.
Вчера работал над книгой.
Был Лазарев[27] — рассказывал о своей травле. Хотел видеться одновременно со мной и Ферсманом. От немедленного свидания Ферсман улизнул.
Лазарев подал записку в ЦИК. Чувствует себя нервно и отвратительно.
Вечером у А.Е. Ферсмана. Очень хорошая . Об устройстве Геологического института.
Бах[28], вчера выступавший в Совете, долго еще дрожал, боялся ареста — был близок с рядом арестованных.
Вечером был у Чаплыгиных. Хорошая семейная обстановка. И сын — прекрасный молодой человек, и Евдокия Максимовна. Но Сергей Алексеевич очень поддался — и бессоница, и ослабление творческой работоспособности.
8 января арестовали А.Н. Некрасова[29], крупного ученого, ученика и друга Сергея Алексеевича — в ЦАГИ. полный развал, и в то же время огромного оборонного значения.
Туполев[30] не убит, как говорили. Сергей Алексеевич думает, что придется к нему обратиться. Он — создатель советской авиации, во многом единственный.
Хлопоты Сергея Алексеевича о Лейбензоне[31] оказались неудачны. В Алма-Ате «признался» в том, чего не делал.
Вчера работал над книгой. Гулял час. Начал о Гете.
Вечером в заседании, посвященном Руставели. Началось с большим запозданием. Доволен, что никакой усталости не чувствовал.
тревожное письмо Личкова[32]. Надо написать Сталину и Ежову.
Днем была Е.А. Лебедева. Рассказывала о приеме у прокурора НКВД на Кузнецком — Петухова, кажется. впечатление вежливого циника, наглости. Люди не считаются. Очередь — в слезах. Он — наслаждается.
Партия боится Сталина. Ежов и Сталин — не одно?
Были из Института Истории Науки Кузнецов[33] и парторг Дузь[34]. Оба желающие работать. Настаивали на том, чтобы я встал во главе .
Утром был Зильберминц[35]. С квартирой ужасное. С ним о его работе элементы в углях.
В Москве не хватает продовольствия. Тревожное недоумение. Перебои с маслом, рыбой, крупой. Ухудшился черный хлеб. Исчезла селедка. Все более волнуются и жалуются" хозяйки. В Иваново-Вознесенске массовое отравление черным хлебом.
Аресты продолжаются. Есть случаи возвращения арестованных. Фольклор Ежовский: после ареста Кремлевского доктора Левина[36], лечившего Ежова, жена обратилась к Ежову по телефону, говоря, что это, должно быть, ошибка; Ежов ответил: «НКВД не ошибается». Все больше говорят о болезни или вредительстве руководителей НКВД.
Университетская «реформа» совершенно не отвечает потребностям преподавания. То же бездарное творчество, как и в работе над структурой Академии[37]. Еще резче проводят назначение исполняющими обязанности людей без степени — директор Березин в Ленинградском Университете.
Как будто бы признаки уменьшения террора. Есть выпускаемые .
С продуктами все сильнее чувствуются нелады.
Заседание группы. Столкновение с Архангельским, который меня обвинил в политической неблагонадежности — желание не исполнять распоряжение Совнаркома. Пришлось решительно протестовать. Губкин подчеркнул, что никто о таком неисполнении не говорил.
Архангельский — удивительная смесь. Человек талантливый, сделал гораздо больше, чем можно было думать, — но беспринципный. Теперь он вошел в роль и является горячим сторонником того, против чего возражал, — раз начальство требует.
Губкин держал себя вполне прилично и примирительно. Но и у Архангельского, и у Губкина — лесть к власть имущим, — раньше это был Орджоникидзе, теперь Каганович и Молотов, — как к вышестоящим, явная и потому комично-трагическая.
Была Шевякова. Сын ее в Соловках — за православие, вернее, религиозный кружок. Теперь прекратились всякие о нем известия. Ненужная и опасная жестокость. Известий о Флоренском[38] тоже нет. Преследования православных продолжаются и даже усиливаются.
Резкое ухудшение торговли — колхозники, говорят (рассказывал шофер), все скупают урожай. есть деньги, и голод продуктов и пропитания во всех городах и во всей стране.