Дневник 2002–2006 полностью

Сидел у матери; ждал, пока она ко мне выйдет, чтобы пойти вместе обедать. Читал газету. Слышу: меня зовет отдаленно знакомый голос. Поднимаю голову: бывшая сокурсница. Она в свое время написала диплом и уехала в Испанию. Занялась там изучением анархистов, сделал себе на них карьеру, нашла работу в левой газете и т. д. Приехала в Москву из Барселоны, где живет, чтобы поработать в архивах. Выглядит замечательно. Очень загорелая, сильно худая. Говорит, в Москве после города Гауди ощущаешь себя шизофреником. Теряешься. Не знаешь, что делать. Я теперь как чужая. А уехала вроде недавно. Поехала в архив. Станция метро странная. Речной вокзал или Водный стадион? Вышла и знаю, куда идти, смотрела карты в интернете, еще когда была в Испании, но куда идти — понять не могу. Погода холодная, плохая, сбивает с пути. Все в Москве изменилось. Сегодня решила купить книжечку на автобус, подхожу к киоску, прошу: дайте мне книжечку. А мне протягивают две зеленые картонки с магнитной полосой посредине, а я помню, что книжечка это десять бумажных талонов, а теперь книжечка два талона, потому что они такие, как развернутая книжка, две страницы, раскладываются (складывает и раскладывает две иссушенные южным солнцем загорелые ладони вместе). А потом я зашла в автобус и стала искать такие компостеры, чтобы эти зеленые билеты туда сунуть, думаю: наверное должны быть особенные компостеры, которые по магнитной полосе будут отмечать время посадки, стою как дурочка посредине автобуса и ничего не вижу, потом громко спрашиваю: а что делать с этими билетами, а мне отвечают: пробивайте, как раньше. А зачем тогда магнитная полоса?

Рассказывает, а взгляд у нее уже потерянный.

1 мая

В метро все боятся атипичной пневмонии. Если в вагоне едет азиат, то вокруг него нет ни души.

2 мая

Пошли с Леной в кино. Потом гуляли под дождем. Лена говорит: представляешь, скоро все, может, начнут умирать от атипичной пневмонии, а мы вымокнем, заболеем и умрем от типичной. Так необычно.

Но у меня непромокаемый плащ.

3 мая

Встал в два дня. Позавтракал. Снова лег в постель. Прослушал все симфонии Брукнера. Думал о злой мировой воле. Поехал к родителям, кормить кота (родители на даче, кот без них скучает). Был ливень. Спал. Ливень закончился, я выглянул в окно и увидел радугу.

4 мая

В маршрутку запрыгнула старушка, сказала, что ветеран труда и тыла, хотела поехать бесплатно, но документов при себе не было. Сердобольный мужичок средних лет заплатил за нее. Она присела рядом с ним и стала громко жаловаться на свою безрадостную старость. Дочь-алкоголичка изредка ее побивает, постоянно требует с матери денег, а пенсия маленькая; старушке в голову лезет только одна мысль: покончить с собой, разом избавиться от скотской жизни. Но в самый последний момент перед решительным шагом старушку начинают одолевать сомнения и страхи. Вдруг она умрет не сразу? Что если локомотив в метро (вход в метро для пенсионеров бесплатный) сомнет, но не до конца? И будет она одноногой старой инвалидкой. Или потравится, но не вся, будет лежать парализованная, живой труп на вонючей кровати, ходить под себя и бессильно зыркать на дочь алкоголичку и ее ебаря, дебошира. Если бы вы знали, как ей стыдно все это рассказывать! Позорить перед незнакомыми людьми свою дочку, родную кровинушку! Но такая тяжелая жизнь, и пенсия у пенсионеров маленькая. Нет ли у мужичка для нее ста рубликов?

Репетитор продолжает смазывать лицо сметаной. Лицо покрылось фурункулами.

5 мая

Ездил к Даниле. Данила поил меня виски. Уезжает на два месяца в Берлин и Гамбург. Слушали Вагнера и Кармен и думали, как же это Ницше мог их противопоставлять? Потом Данила сказал, что как бы Брукнер не старался, а у него все равно лирические места производят впечатление искусственно сконструированных (а теперь послушай Бизе, у него все естественно). Данила был чрезвычайно дружелюбен. Он хотел любви. Но о какой любви может быть речь, когда музыка так прекрасна?

Допил свой виски, поехал домой.

(Данила меня ненавидит.)

Московские улицы с их путанной, пугающей геометрией (есть ли она?) Московские дома, особенно на окраинах, неприспособленные для людей. Люди на этих улицах, в этих домах. Город, невозможный для жизни. Entsagung — единственный способ противостоять напору гибнущего мира. Думаю о Роберте Вальзере.

7 мая

Ходил на прогулку с Денисом. Он себя неважно чувствует. Собирается лечь в больницу. Ездил к себе на дачу и обжег руку, когда жег прошлогоднюю траву. Потом помогали приводить в чувство сильно пьяного подростка, валявшегося на газоне.