Вал. Непомнящий. О двух культурах. Говорит резко, определенно, зло. Культуру поставили на попа, коммунисты заменили народ массами, сейчас масс уже нет, но нет и народа, есть население. В его речи много цитат. Говорит о феномене «Идиота», все полагали, что этот сериал, в отличие от «мыльных опер», народ смотреть не будет. Сравнивал Мышкина с Гриневым. Я внутренне радовался: какое счастье, что подобную речь услышит власть! Думаю, что и эта речь, и всё это собрание войдут в историю общественной жизни.
Л.Сараскина. У зрителей возникла властная потребность писать письма, письма князю Мышкину. Впервые тон задала не критика, а зритель.
Вл. Бортко не стал использовать имя Достоевского как «бренд». Вручили букеты Борисовой и Дорониной.
Вся церемония была продумана с невероятным тактом и умом.
Бортко начал говорить о том, что предыдущий режим, согласны мы с ним или нет, давал народу в смысле культуры всё лучшее. Говорит о радио, что знает музыку из него. Я сам тоже знаю музыку именно от радио, слушал в детстве. О государстве, воспитывавшем народ: «Я не предполагал, что такие скучные качества, как сострадание, способны притягивать к себе народ».
В. Вульф. Мы живем в эпоху посткультуры, когда массовая культура сливается с элитарной. Сегодня мы живем без идей. Говорил о фильме. Следующая фраза очень важна: «Люди находили здесь эстетическое убежище». Людям, причастным к искусству, надо задуматься над трагедией «идиота», «Идиот» оказался романом, без которого не могут жить люди.
Т. Доронина. Полемизирует с некоторыми положениями Вульфа. Она начинает говорить в своей подвижной манере, но в этом-то и особенность ее личности, откуда-то из ее глубины идет очень важная мысль. Вульф упомянул, что Миронов, дескать, духовный сын Табакова. Доронина вспомнила Алешу и Ставрогина. Ну, неинтересно было, как Табаков начал отбиваться, опровергать тезис Дорониной, что деньги и искусство – вещи разные. «Ох, как я люблю деньги!» Далее – огромная табаковская мизансцена прямо на трибуне…
Но сколько было аплодисментов (и речь Дорониной прерывалась постоянно аплодисментами, и клакером-заводилой был я)! Прекрасно говорил и Миронов, к сожалению, я записал довольно скверно, мои записи ни в коей мере не передают величественности и трепетности этого нашего русского собрания.
Вечером с огромным интересом начал читать Романа Сенчина, его повесть называется очень занятно: «Вперед и вверх на севших батарейках». Это повесть о Литинституте. Мне кажется, Рекемчук зря на него обиделся, но и Роман зря о Рекемчуке кое-что написал. «Новый мир», конечно, чуть-чуть всё это оскопил, но все равно повесть кажется мне знаковой. Я буду еще об этом писать. Практически мы имеем первого писателя-маргинала в России, который умеет писать жизнь маргинала. Здесь много такого, что связано с искусством и с современным писательским опытом. Завтра я процитирую из этой повести многое у себя на семинаре.
Вот его честное признание, может быть, даже от лица всей литературы, которая уже и не может не стонать, потому что ничего другого писать и не умеет. Все у нас, включая студентов и писателей, обездоленные. «Вру, все время вру и прибедняюсь. Ведь вот только что приехал с Форума молодых писателей, где вкусно ел и сладко спал неделю без малого: сегодня вечер журнала «Кольцо А» в ЦДЛ, а после него скромный, но неизменный фуршетец; завтра – концерт «Короля и Шута» в клубе «Точка» (Вася позвал); послезавтра я приглашен в клуб «Консерва» на презентацию книги одной юной (страшненькой, жалко, до ужаса) поэтески; не за горами суд, где я могу поприсутствовать в роли болельщика, потом – пять дней в Германии. В общем, жизнь идет, но зачем-то я постоянно рисую ее как какую-то одноцветно-серую пустыню, ною об этом при любой возможности, пишу в основном об этом, уверяю себя, что все именно так.
Но где-то в глубине меня – маленький несогласный комочек. Он еле слышно, придушенно и все же упрямо басит: «Врешь, врешь. Зачем ты врешь?» С недавних пор этот комок стал расти.
