Снова поднялись на Крю-де-ван — договорились прошлой зимой, что обязательно повторим как-нибудь летом, когда не будет метели. Наверху было много туристов, а мне так хотелось, чтобы мы там были одни. К горам привыкаешь, они то захватывают, то кажется, что в них нет ничего особенного, все зависит от настроения. В поезде, на обратном пути, я думал, что когда про человека говорят, что он открытая книга — то это очень странно, книга обычно открыта, чтобы заманить тебя в ловушку; если пытаться читать внимательно — проваливаешься в текст, и чем больше читаешь, тем меньше понимаешь, что написано; так и с человеком. Он уткнулся в свой компьютер, а я разглядывал солдат, которые ехали с нами в вагоне. Со швейцарскими солдатами я готов пойти хоть на край света, они такие красивые и у них очень приятные голоса, когда они разговаривают или поют в вагоне свои песни; у одного были до блеска начищенные черные полуботинки, короткие носки, загорелые лодыжки.
В аэропорту мне больше всего нравится обнимать его на прощание и представлять себе при этом, как его самолет потерпит крушение, трагический конец всегда предпочтительней счастливого конца, потому что он не оставляет простора для фантазии.
Сегодня мне рассказали про английского профессора, который считает, что срок годности, указанный на продуктах питания — это капиталистическая наебка для того, чтобы продать как можно больше товара, и что все продукты, как и воспоминания, можно хранить бесконечно.
В университете вчера был день открытых дверей. Я очень не хотел принимать в нем участие, но когда был опрос, кто в какой день будет стоять у институтского стенда, я вместо того, чтобы написать, что не буду ни в какой день там стоять, написал, что могу стоять у стенда в любой день. Ах, эти три унизительных часа у стенда, когда на тебя с интересом пялятся старшеклассницы и с ужасом старшеклассники! Вчера ко мне подвезли старшеклассницу-инвалида, голова набок, с глазами навыкате и страшной челюстью, и она стала расспрашивать меня про то, нужно ли инвалиду в инвалидной коляске тоже ехать на обязательную языковую практику в Англию, если она хочет стать учительницей английского языка. Я сказал, что обязательно надо, ведь равноправие. Тогда она спросила, а есть ли в английских университетах пандусы и прочие условия для инвалидов, я ответил, что, конечно, есть, на что инвалид ответила: а откуда вам известно, ведь вы же не инвалид! И дала сигнал социальному работнику, чтобы он катил ее дальше. Социальный работник был очень красивый, широкогрудый и с голубыми глазами. Еще нам дали бумажку, где было написано, что в университет на день открытых дверей приедут члены бундесрата, не надо бояться металлоискателей, надо больше улыбаться и ни в коем случае не уходить со стендов, пока члены бундесрата не уедут. Везде свои потемкинские деревни.
Заболел, пролежал весь день с температурой; ночью, когда болезнь отступала, снились огромные змеи, ползающие в грязи.
Если я не верю в бога, это не значит, что бога нет.
Адам пришел учиться запекать курицу; как запекать курицу, я ему, разумеется, показал, но вообще-то я рассчитывал, что мне этой курицы до воскресенья хватит, но нет, он и курицу всю доел, и салат, приговаривая, как вкусно, как вкусно, можно я еще возьму, ты же, наверное, на диете, и морковного пирога немножко — только четвертинку. Ковыряясь вилкой в пироге, Адам обругал Россию, еще сказал, что заглянул в окно к моему соседу (русому, коренастому, кривоногому), а у него там стоит тренажер! А я‑то думал, что это за странные звуки за стенкой, думал, это у соседа так кровать громко скрипит, когда он ебется, а это оказался тренажер; Адам все время зовет меня гулять по трехтысячникам, рассказывает, как там красиво и показывает фотографии, но я думаю, он заведет меня на какой-нибудь ледник и там столкнет в пропасть в отместку советскому народу за Катынь, тем более, что сегодня он еще рассказывал, как много в горах погибает путешественников каждый год.
Пошел-таки с Адамом в горы. Были в Тессине, там красиво: леса, мраморные утесы. В лесу лежит огромный камень, которым в 1812 г. во время камнепада придавило альпиниста, он тридцать пять часов мучился, а потом умер — так написано на камне. Страшные средневековые деревни. Когда проходишь мимо стойл, к тебе, заслышав твои шаги, выходят ослики с эрегированными черными хуями, огромными, почти до земли. Тичинцы молились в 1941 году о том, чтобы на них не напали фашисты, а теперь продали половину своих деревень немцам, те быстро отремонтировали ветхие дома из черного камня и провели в деревни электричество, только ящериц в этих деревнях немцы не смогли уничтожить. Ящерицы живут в трещинах домов. Еще на нашем пути был огромный водопад, и мы пообедали на поляне у подножья водопада.
