Чудесный воздух, очень хорошо спится. Богатые туберкулезники жили в Ментоне круглогодично, не многие, впрочем, вылечивались, на старом кладбище сплошные
Ездил обедать в Ниццу, в ресторан с мишленовской звездой, столик надо было резервировать за неделю. Ждал с нетерпением, ужасно разочарован. Еда была простой и невкусной, шеф-повар, фамилия которого в ресторане написана на каждой тарелке, наверное, уехал на рождественские каникулы куда-нибудь отдыхать, а, кроме него, на кухне больше никто не умеет готовить. Никогда, кстати, не думал, что на городских улицах может быть столько собачьего говна. На Лазурном побережье зима — это не когда холодно, а когда местные женщины решают, что им пора выйти в шубе, даже если на улице 15 градусов тепла. В Ницце жил Ницше. Он успел пожить везде, где жить хорошо.
Монте-Карло напоминает лужковскую Москву или наоборот — в наше время уже трудно понять, что чему подражает. На прогулке обязательно встретишь какую-нибудь знаменитость. У французов очень приятные низкие и хриплые голоса, даже у детей, которые в 7 лет выглядят и ведут себя так, будто они уже с утра прикончили пару бутылок бургундского.
Ночью проснулся и вышел на балкон. Было холодно, светила луна. Я вернулся в постель и очень быстро заснул под шум прибоя.
Вечером шел по набережной, проходил компанию молодых итальянцев, девушек и парней, фотографировавшихся на память, в хорошем настроении, засмотрелся на одного, очень красивого, он заметил и подмигнул мне. Я весь день гулял по побережью, от Ментона до Монако, и дальше до Ниццы, видел корморана, сидящего на скале, пытался восхищаться природой — синее море, пальмы, горы, небо — но не мог. Здесь возвышенное особого рода: тебя уничтожает не величие природы, а богатство богатых.
Муж хозяйки квартиры, в которой я живу, немец, хотел, чтобы после смерти его кремировали, а прах развеяли над морем. Но когда он умирал, сказала хозяйка, я сказала ему, что похороню его как принято у цивилизованных людей, если бы он не был женат, он бы мог просить сделать с ним все что угодно, но мне нужна могила, к которой я бы могла приходить, сказала она, это был, думал я, когда она мне о нем рассказывала, хороший немец, он сразу же после школы уехал из Германии, подальше от остальных немцев, и ему было так стыдно за них, что после смерти он не-хотел-бы-существовать. (С другой стороны, весь этот дешевый романтизм — развейте мой прах над морем, развейте мой прах в горах — привел их к фашизму.)
По дороге из Монте-Карло в Ментон, в автобусе, меня разглядывал француз примерно моего возраста, тоже возвращавшийся из Монте-Карло со своими родителями. Мне он нравился, и я тоже все время смотрел на него, но ничего не мог сказать, потому что плохо знаю французский. Он повторял мои жесты: когда я держался за подбородок, он тоже за него держался, когда я тер глаза, он тоже начинал их тереть, и уж не знаю, что он делал, когда я заснул, чтобы хотя бы ненадолго прекратить этот невыносимый для меня обмен взглядами. Я думал о том, что у французов и русских много общего, я бы очень хотел иметь в любовниках француза.
В Сен-Жан пил кофе в какой-то пиццерии, где собираются все местные отдыхающие, за соседним столиком сидели богатые шведы, за ними — то ли французская, то ли немецкая пара с младенцем, уже немолодая женщина в красном пальто с большими руками и крупным лицом, наверное, аристократка, и ее красивый молодой муж с широкой грудью и отличной задницей, и я подумал об одном своем знакомом, что если он будет и дальше стараться, вполне может найти себе богатую жену и так же ездить с ней на Лазурное побережье зимой. А я уже потерян, ах! навсегда один! Когда я был моложе и у меня были возможности, никаких возможностей на самом деле у меня не было, а сейчас и подавно нет, и нет ничего противней сорокалетнего пидораса (если этот пидорас не Том Форд), а вся природа того знакомого располагает к головокружительной карьере в свете, и на горизонте проплывали большие яхты.
