Меня поражает мой собственный параллелизм: с одной стороны, надо собрать все силы, чтобы сохранить человека, с другой – я не забываю думать и о своих главных, писательских, делах. Что и кому доказываю? Тем не менее оставался крошечный шанс дозвониться до А.Ф. Киселева и днем заехать в редакцию. Именно поэтому, собираясь в больницу, положил в рюкзак плотную и очень увесистую рукопись новой книги. Позже вместе с Игорем Львовичем мы на компьютере померили объем: роман – около 500 тыс. знаков с пробелами, дневник – 1,5 мил. знаков.
В больнице застал обход, молодого врача зовут Евгений Дмитриевич. При мне он посадил В.С. и очень удивился, когда она сумела сама встать. Получил новую рекомендацию по кормлению: бульон и протертое мясо. Я сразу же позвонил Альберту Дмитриевичу в институтскую столовую. К трем часам он обещал сварить немного бульона и протереть мясо.
Тяжелое это дело – в качестве просителя дозваниваться до большого начальника, но я до А.Ф. все же дозвонился, и уже около двух вывалил ему на стол килограмма три своих рукописей. Тут же Александр Федотович переключил меня на заведующего одной из редакций. Я предполагал, что Дневники придется резко сократить, чтобы привести в равновесие с не очень большим романом. Но здесь, хотя бы на первых порах, повезло: Игорь Львович по образованию историк. «Я не люблю сокращать дневники, – сказал он. – Так бывает интересно следить за тем, как у человека меняется точка зрения».
На работе всё более-менее благополучно. Завтра кафедра, Надежда Васильевна считает отработку на следующий год, Е.Я. учится набирать на компьютере. Ощущение, что все успокоились и угомонились.
С пяти до семи снова был в больнице. Второй день без диализа, В. С. осела и выглядит измученной. Читаю журнал «Русская жизнь». Возможно, это один из лучших наших новых журналов. Что интересно – без болтовни. Ряд коротких протокольных материалов-случаев, русский фон. Большой материал Галковского о брестлитовских военных переговорах. Детали невероятные: власть и земли переходили из рук в руки случайно и часто во время пьянок. Все интересно – всё щетинится против режима.
В половине первого состоялось заседание кафедры. Я говорил о нагрузке на следующий год. Судя по всему, мечта деканата осуществилась: в нагрузках кафедру уравняли со всем остальным педагогическим персоналом. Зато по министерским стандартам. Я думаю, это связано с глубинным, тотальным непониманием и природы писательского мастерства и процесса созревания писательского дара. Боюсь, что писателями наши студенты будут становиться вопреки общим учебным усилиям. Понял, что это такое, кажется, только один Сидоров. Говорили о внимательном чтении рукописей, а также давали рекомендации на голосование на ученом совете за Ростовцеву и Сегеня. Дьяченко заявление на конкурс не подавал, контракт у него закончился, значит будем делать его почасовиком.
На семинаре разбирали рассказы Александры Нелюбы. Один из них просто превосходный, о том, как некий Суслик потерял фонотель. Словечко Саша придумала гениально. Это нечто подобное тому, что у современного человека называется телефоном или телевизором. Но жить-то без этого можно. Второй рассказ – «Теплое солнце» – о любви-нелюбви к собственной бабушке послабее, сентиментальнее.
Всю жизнь В.С.звала меня по фамилии. Во время болезни стала звать по имени: «Сергей, скажи, пожалуйста…» Никогда не предполагал, что мне так дорог этот истлевший дух, этот серый воробышек, поселившийся в истерзанном теле. На груди у В.С.врощен зонд – небольшая прозрачная трубочка с запором, через нее регулярно, чтобы не искать истончившиеся вены, вливают лекарства.
