Дневник. 2009 год. полностью

По телевизору в «Постскриптуме» у Пушкова был сюжет, связанный с русскими публицистами, «людьми, имеющими российский паспорт», которые начали некоторую компанию против идеи Барака Обамы о «перезагрузке». Возможно, они руководствуются и высшими соображениями, что хорошо, что США все время пристально смотрит на Россию, как на врага и хорошо бы такое положение оставить и в дальнейшем, но Пушков как-то очень ловко намекнул, что за всем этим лежит и свой расчет. Фонды, поездки за счет фондов, действие подобных, финансированных из-за рубежа фондов, в России. Да и какой смысл нагнетать, если можно обойтись и без этого? Всех фамилий я не уловил, но вроде бы компания началась со статьи Дмитрия Сидорова. Я помню этого молодого человека, кажется, окончившего Литературный институт. Сейчас он собкор какой-то либеральной газеты в Америке. В свое время он приходил ко мне в качестве корреспондента, когда сожгли мою квартиру. Внимательно выслушал все мои соображения, но ничего так и не написал, я тогда же понял, почему. Теперь у меня шкурный вопрос, не снимут ли в «Литгазете» статью приемного отца (Дима – сын Веры от ее первого мужа, кажется, он не вполне белый) Жени Сидорова о моей с Марком книге.

14 июня, воскресенье. Хмурое и холодное утро, печаль, темнота, у меня нечитанных две работы – пьесы, вспоминая предыдущие, меня берет оторопь. Подвигался немножко по двору, полил огурцы и что-то нежелающую приниматься свеклу, которую мне подарили соседи, а я рассадил ее по краям парника, попил чаю и сел на террасе читать «Тараса Бульбу». Плохо мы, оказывается, помним классику, только сюжеты, а в ней много еще и другого. Я уже не говорю о божественном таланте Гоголя, у которого даже учиться нельзя, потому что и язык и природное мастерство нерукотворны. Такое ощущение, что слово у него рождается вне всякого обдумывания и всякой редактуры – оно до последней степени самородно. Конечно, известную красоту придает некоторый сдвиг в сторону украинского диалекта, который оборачивается расширением в сторону праязыка, исторических корней, легко угадываемых. Здесь опора на природное чувство читателя, на его сметку и догадливость, что делает чтение увлекательнее, заставляя воображение и историческое чутье все время работать. Обладая всегда жестким сюжетом, Гоголь не торопится его выложить читателю, а все время, замедляя повествование, пускается в рассуждения, и нанизывает подробности. Мне так хочется теперь узнать, какими материалами пользовался классик, создавая вещь, что читал, что знал, что придумал. Огромное количество самоговорящих имен – это что, придумано, или отчасти взято из каких-либо хроник или исторических материалов?

Вспоминая другие сочинения, все время думаю, как важно найти, от чьего лица ты говоришь. Доля гоголевского невероятного, с юности, успеха именно в этом, во внутренней интонации каждого рассказчика, в неторопливости, которая профанам кажется устаревшей, любого гоголевского рассказа. Какой природный язык. Невольно думаю, если бы во время войны и в эвакуации я прожил бы в своей деревне Безводные Прудища, не год, а, скажем, три, что-нибудь изменилось бы у меня во владении языком?

Занятно, что в «Тарасе Бульбе» кроме казачьего сюжета, постоянно выручая автора при поворотах повествования, есть еще и тема, так сказать, Янкеля. Я отчетливо начинаю понимать, что в любой «прямой» композиции всегда нужен еще один постоянно действующий герой со стороны, как бы оппозиционирующий всему повествованию, но не сопротивляющийся ему.

Тема Янкеля разворачивается еще и в некоторую философию, оказывается, ставшей сейчас не только янкелевской, но и, в известной мере, философией нашей бодрой интернациональной интеллигенции.

Вот Янкель пробирается в осажденный казаками город и видит там Андрея. Вернувшись в казачий стан, он рассказывает Тарасу.

«Как только хорунжего слуга пустил меня, я побежал на воеводин двор продавать жемчуг и расспросил все у служанки-татарки. «Будет свадьба сейчас, как только прогонят запорожцев. Пан Андрей обещал прогнать запорожцев»

– И ты не убил тут же на месте его, чертова сына? – вскричал Бульба.

– За что же убить? Он перешел по доброй воле. Чем человек виноват? Там ему лучше, туда и перешел».

Два эпизода особенно восхитили меня мастерством: эпизод битвы, когда все медленно, словно под лупой времени, а не в темпе самой битвы, разгорается и описывается. И точно такой же медленный разлив времени в разговоре Андрея с панночкой. А куда, собственно, торопимся мы в своих мелких писаниях!