Можешь сколь угодно переубеждать меня, но выбор сделан. Шаг — и я в другом мире. Я мог бы предложить взять тебя с собой. Быть может, ты обретешь совсем другие формы жизни, Профессор. Кто знает, кем ты станешь? Кто знает, чем все обернется?
Брехня.
Докажи.
Его нет. Тут ты прав.
Какую?
Хорошо, только не жди подробностей. Я и без того выполняю двойную работу, записывая все на твои страницы. Сейчас у меня нет столько времени, сколько я позволял себе раньше. Я не собираюсь все досконально разжевывать.
Лады.
Я снова сунул палец в реку: вода стала намного холоднее. Я понимал, что это — всего-навсего иллюзия, что так мне только показалось. Но иллюзия эта действовала на меня, палец просто окоченел, и мне пришлось дышать на него, чтоб хоть немного согреть.
Солнце еще не скрывалось за горизонтом, но уже вовсю старалось упрятаться за лесами, находящихся то с одного, то с другого берега. До темноты было далеко, но я уже широко зевал. То ли вымотался, то ли так влияла на меня природа. Я почти задремал, когда череда речных поворотов, сменилась почти идеальной прямой, удаляющейся вперед линией с необычайным ландшафтом по правую сторону. Река протекала вдоль высоченного земляного обрыва. Это было удивительное место: гладкая стена, возвышающаяся над рекой и кронами деревьев, о которых я прожужжал тебе все уши. Леса, деревья, леса, деревья.
Не заснул я не из-за земляного обрыва, не от страха, что лодка может перевернуться от нахлынувшей волны, а из-за голосов и запахов. Сверху, на краю обрыва, стояли трое: два мальчика и девочка — вылитые мы. Они о чем-то спорили и размахивали руками, тыкали в меня пальцем. Паренек в желтой бейсболке тянул руку к юго-западу, отталкивая и девчонку, и того, что поменьше, в сторону. Думал, кто-то из них точно оступится и полетит с горы, раздирая в клочья и одежду, и себя. Даже представил это очень красочно, аж мурашки побежали.
Жаль, невозможно было разобрать их речь. Их писклявые голоски переплетались и сливались в тарабарщину, заправленную хохотом. Чего-чего, а хохота у них было не отнимешь. Смеялись, даже когда заметили, что я смотрю на них… А смотрел я жалостно, с завистью. Я завидовал их дружбе, настрою, отношениям и эмоциям. Да, я проходил все это, и, заглядывая в прошлое, готов заявить: я завидую себе тому, младшему на год.
Не только улыбки ребят вызвали во мне зависть и чувство бодрствования. Не только эмоциональные всплески. Меня — а со мной и чувство голода — разбудил спускающийся с обрыва и стелющийся по водной глади дым, напрочь пропитанный готовящимся на углях мясом. У меня потекли слюнки. Я был готов все бросить и взобраться на тот обрыв. Я впервые пожалел, что уплыл из перелеска, не прихватив с собой парочку так надоевших консервированных каш.
Я глотал слюни, пока лодка несла меня по волнам и отдаляла от обрыва, детей и сводящего с ума дымка. Дым преследовал меня.
Наконец я сумел заснуть.
И проснулся, когда лодку прибило к берегу. Было уже затемно. Нет, еще не ночь, но теней уже ничто не отбрасывало. По ощущениям, часов в девять. Я попробовал оттолкнуться веслом, но лодка села на мель. Еще и дно пробило каким-то куском арматуры. Ноги снова были по щиколотку в воде.
Понятное дело — пришлось сойти на берег. Понятное дело — нужно было заделывать пробоину и плыть дальше, вот только не понятно как и чем. Еще непонятнее было место, в котором я вдруг оказался. Какие-то старинные механизмы, напоминающие то ли ручной инструмент, то ли автомобили. Такого не было даже в мастерской Аварии, а у него там чего только не было. Этого и не было, чего завались на берегу реки. Какие-то промышленные станки заброшенного производства.
Уже в десяти метрах от берега и в восьми от моей потопленной в луже лодке, все было завалено полусгнившими, точно из пластилина, бревнами. Ноги так и утопали в них.
Кое-как я перебрался через бревенчатую преграду, и моему взору показались два здоровенных котлована, затопленных водой. На краю одного стоял ржавый гусеничный трактор без ковша и гусениц, а рядом — заваленный на бок кузов самосвала.
За клочком земли с котлованами, механизмами и разваленными — будто спички из коробка — бревнами был вырыт длинный, без конца и края, ров. Два метра ширины, два — глубины. Воды в нем не было. Бревен тоже. В нем не было никакого мусора, ни единой соринки, насколько я мог разглядеть в полумраке.
Я решил переночевать в том странном месте, напоминающем и заброшенный завод, и ферму, и пилораму, и мусорный полигон.
