Дневник полностью

Еще несколько слов о Лехоне. Поэтом он был нетворческим и неоригинальным, которого с самого начала непомерно возвысили, который на всю свою жизнь остался «многообещающим». Ситуация неудобная, еще более усугубляющая врожденную творческую немощь. Хуже того, этот поэт, забаррикадировавшись в башне классицизма (тоже наследство чрезмерного раздувания, то есть бесплодности; классицизм — это «мастерство» художников, которым нечего сказать) совершенно потерял ощущение современного человека и его проблематики (о которой, заметьте, не слишком много было ему известно, поскольку пути человеческой мысли, начиная от Гегеля, были этой польской голове почти неизвестны). Его притворная жизнь, незаслуженное возвышение, неискренность были из числа тех, что позволяют войти в непосредственный контакт с эпохой, с историей. Он выкручивался и храбрился, держал фасон. В определенный момент он оказался за бортом. Вся его политика состояла в редких публикациях какого-нибудь «прекрасного» стихотворения, чтобы не говорили слишком громко, что он закончился, а также в заботе о своем престиже в обществе, в чем его культура, остроумие, интеллигентность очень ему помогали. А еще он писал «в стол» этот свой дневник, замечательный в литературном отношении и блистающий природным умом, но компрометирующий из-за болезненного сужения интеллектуального горизонта, порожденного чуть ли не комплексами, как будто человек не хочет знать — дневник меланхолический, траурная инкарнация духа варшавской буржуазии и тогдашних кафе… Лехонь еще пытался прикидываться, что живет, реставрируя для себя умерший мир, мир первой молодости, мир того времени, которое обошлось с ним ласковее… Стоп! Что это, неужели я ненавижу Лехоня? Зачем я уничтожаю его? Уничтожать? Нет! Ничего подобного! Ни в коем случае! Я ценю Лехоня! Я ценю Лехоня тем более, чем более нахожу многочисленные основания, чтобы унизить его, я ценю его вопреки основаниям, ценю, потому что тем не менее и несмотря ни на что он был кем-то, это была фигура; неизвестно как, неизвестно почему, но этот профиль врезался нам в память, этот жест и тон, этот силуэт — всё это останется, когда об истории уже не будет и речи… Он личнореализовался. Этот человек не обозначился в польском развитии ни единым важным стихотворением, ни единой мыслью, но тем не менее хоть что-то создал… он создал себя… создал Яна Лехоня. А может, меня привлекает эта его игра с собственной ничтожностью, это осуществление себя в вакууме, то, что, не имея и десятой части поэтических заслуг Тувима, он сумел заявить о себе в нашем литературном мире практически с той же силой… Во всяком случае это была фигура!

Однако такая фигура, которая не годится на то, что с ней творят «Ведомости», Лехонь в качестве поэта эмиграции — плохая идея; на этот трон они поместили худшие из его слабостей: пассеизм, классический польский романтизм и всё, что, к сожалению, было в нем от «Варшавского Курьера». Впрочем, слишком хорошо чувствовалось, что реклама «Ведомостей» диктуется скорее манией величия редакции издания, чем признанием пресловутого величия Лехоня. Эта кампания вдохновлялась уверенностью, что «читателям» все можно навязать: дух этой убежденности жутким образом смешивался с фимиамом и смешивается по сей день. Кроме группки «Ведомостей», никто этого тезиса не подхватил, в Польше у Лехоня после смерти была слабая пресса, даже в лагере, который ему симпатизировал, поэт оставался местным поэтом Лондона. Прискорбно, что из человека, который был «прекрасным Лехонем», сделали «прекрасного поэта» — на этой пропаганде прогорел бедняга, как Заблоцкий на мыле [172].

Вторник

Еще одно словечко о «Ведомостях». Меня и самого это удивляет и восхищает, но я должен на этот раз признать правоту за г-ном Збышевским: в свое время это издание было источником вдохновения, оно ускоряло ход развития, расширяло кругозор, и заслуги Грыдзевского в этом велики. А что теперь?