А поэтому лихая расправа со снобизмом, несколькими псевдозрелыми фразами не свидетельствовала бы слишком хорошо о том человеке, который так защищается, и я был вынужден искать новый путь. Но какой? Честное слово, не знаю, не будет ли злоупотреблением с моей стороны еще раз открыть книгу моих воспоминаний… Да, да! Естественно, я не мог позволить, чтобы Ротшильды или Фосиньи-Люсанж… чтобы старая княгиня Франтишкова или Эдди Монтегю Стюарт возымели надо мною власть — я должен был защищаться, да, да, если я хотел хоть что-то значить в культуре, я должен был низвергнуть с моего неба графский и княжеский зодиак! Но как это сделать? Против таких болезней я знаю только одно лекарство: открытость. Тайные болезни лечатся только их выявлением. Когда я на рауте встречал старую Франтишкову, меня мучило не то, что она господствовала надо мною своей беспредельной и, казалось, чуть ли не разнузданной утонченностью конечностей, а то, что я устыдился это признать; и эта моя деликатность стала моим поражением! В тот день, когда я отважился громко признаться в моей слабости, порвалась цепь, которой я был стреножен. Как сегодня помню, дело было много лет тому назад в Стокгольме, где я случайно встретился с князем Гаэтано, который со своей сестрой Паулиной де Антиколи-Коррадо, маркизой Пескопагано, жил у Оппедгеймерра. Именно там я впервые сформировал свое отношение к аристократии.
С моим отцом-покойником князя связывала довольно близкая дружба и, быть может, даже тонкая нить далёкого родства; а потому, узнав, кто я, он просил заходить к ним на послеобеденный кофе, каждый день. Но я уже упоминал, что во мне нет ничего от салонного завсегдатая, и чувствительность моя к аристократии проявляется лишь в том, что меня донимает ее высокое положение. Поэтому визиты к князю Каэтану не слишком были мне на руку, а вскоре и вовсе стали невыносимо трудной ношей, ибо там были самые блистательные представители
Разбить, уничтожить салон потому немыслимо, что салон немедленно выставляет за двери всех тех, кто несалонен. Поэтому я вынужден был действовать хитро, и первую победу одержал, когда, смотрясь в зеркало, спросил князя, достаточно ли я благовоспитан (
Вопрос поначалу был принят за шутку. Однако я повторил его так, чтобы стало понятно, что это не шутка!
Тогда наступил момент легкой паники, поскольку салон существует именно потому, что благовоспитанность является его основным стержнем, салон делает вид, что не знает, но подразумевает: благовоспитанность является врожденным качеством его завсегдатаев!
Тогда я еще раз повторил свой вопрос, но на сей раз шутливо, как бы играючи.
После чего я спросил:
Вопрос еще более нескромный, чем предыдущий, и, безусловно, — чем-то был похож на хождение по проволоке. Заданный серьезно, он был бы неприличным, но в качестве шутки он становился еще более возмутительным, на грани бесстыдства. Он должен был быть произнесен так, чтобы стало ясно, что я на самом деле признаю их княжеские титулы (здесь я отдавал им должное), но в то же время вопрос должен был содержать отвлекающий элемент забавы и веселья, как будто я играю этой ситуацией, то есть играю ими и собой.