Я сидела рядом с Марго на заднем сиденье, наблюдая, как она снова и снова оглядывается, чтобы посмотреть в заднее окно, и смеется про себя при мысли о Томе. Я видела, как свет вокруг ее головы разгорается все ярче и его переполняют желания. Я думала о том, что сказала Нан.
Когда такси остановилось на красный сигнал светофора, в окно быстро постучали. Таксист опустил стекло и взглянул на человека, стоящего под дождем. Человек наклонился, защищаясь от ливня кожаной тетрадью.
— Вы не могли бы поделиться со мной такси? Мне нужно в Уэст-Виллидж.
Я напряглась. Я узнала бы этот голос, даже если бы его обладатель был похоронен в египетской гробнице, по которой маршировал духовой оркестр.
Таксист посмотрел в зеркало заднего вида на Марго.
— Конечно, — сказала та, пододвигаясь, чтобы дать место новому пассажиру.
«Не надо», — сказала я и закрыла глаза.
На светофоре зажегся зеленый. Молодой человек в светло-зеленом вельветовом костюме откинул назад длинные волосы и протянул руку Марго.
— Спасибо, — сказал он. — Я Тоби.
Я завопила. То был долгий, исполненный муки вопль. Вопль проклятого.
— Марго, — ответила Марго, и я заплакала.
— Итак, будем знакомы.
Могу ли я хоть как-то описать вам ту сцену в машине, чувство, которое колыхалось над нами, как тент, полный дождевой воды, готовый прорваться? Дождь барабанил по ветровому стеклу со звуком радиопомех. «Дворники» пульсировали, словно электрокардиограмма, а таксист мурлыкал «Поющие под дождем»[24] на венгерском.
В этой машине существовало три типа, или три уровня, притяжения:
1. Марго посмотрела на Тоби и поняла, что ее странно притягивают его прекрасные длинные, цвета осенних листьев волосы, нежность в его глазах и искренность его «спасибо».
2. Тоби искоса посмотрел на Марго и подумал: «Хорошенькие ножки». Несмотря на то что я пребывала в расстроенных чувствах, это что-то во мне пробудило. Он с ходу решил, что у Марго есть бойфренд, что она студентка Колумбийского университета — из-за ее короткой зеленой, как мох, твидовой юбки, поветрие на которые распространилось среди целой группы студенток нынче летом, — и что она никоим образом не обратит внимания на парня вроде него. Поэтому он вежливо улыбнулся, вытащил из кармана тетрадь и продолжил делать наброски своего рассказа.
3. Когда я села между ними, моя тяга к Тоби была глубокой, верной, пережившей войны связью с человеком, который стал отцом моего ребенка, с моим мужем, клиентом и некогда лучшим другом. Канат, бежавший раньше между нами, толстый, как трамвайная линия, в конце концов рывком вернулся на место и ударил меня по лицу. И теперь, когда я сидела так близко к нему, что видела цепочку оранжевых веснушек под его глазами, гладкость его щек там, где ему отчаянно хотелось иметь щетину, чтобы доказать, что — наконец-то — он старше двадцати одного года, я задрожала от любви, желания, ненависти и обиды.
Хотя у меня не было дыхания, которое можно было бы задержать, я задержала, как драгоценный дар, то мгновение, замерев, словно статуя, пока Тоби не вышел из машины, не постучал по окну в знак прощания и не исчез в ночи.
Я разжала кулаки и смеялась до тех пор, пока не уняла нервную дрожь в своем голосе и он не стал убедительно ровным.
Я знала: они встретятся снова, и часть меня, все еще ненавидевшая Тоби, орала на ту часть меня, которая хотела, чтобы они встретились.
Посреди этого ангельского конфликта я допустила оплошность: когда я повернулась и посмотрела на Марго, та тянулась к чему-то, выпавшему из кармана Тоби, когда он шагнул из машины. Не успела я ничего предпринять, не успела полностью вернуться в настоящее, Марго уже читала.
Это был рассказ или, может, эссе, нацарапанное мелким, тонким почерком — почерком интеллектуала, но с жирными округлыми гласными, предполагавшими в Тоби глубокое чувство сопереживания. Рассказ был написан, как ни странно, на странице, вырванной из «Декамерона» Боккаччо, изданного на сломе двух веков. На странице настолько старой, что она сделалась горчично-желтой, а текст на ней почти поблек от времени.
Вы наверняка назвали бы Тоби умирающим с голоду артистом. Он был настолько худым, что его вельветовый костюм болтался на нем, как спальный мешок, а его длинные худые руки были всегда в пятнах, всегда холодные. Он жил за счет чеков, получаемых раз в три месяца от Нью-Йоркского университета, что означало: он рассчитывает на остатки хот-догов от старого приятеля по колледжу в качестве питания и на чердак в ночном кафе на Бликер-стрит в качестве места, где можно приклонить голову. Тоби никогда и ни за что не признался бы, что беден. Он объедался словами, пировал поэзией и чувствовал себя миллионером, когда разживался ручкой, полной чернил, и чистыми листами бумаги. Тоби был писателем, и самым худшим в этом было то, что он свято верил: крайняя бедность является неотъемлемой частью писательского ремесла.
