Гитара. Было две гитары. Обычная и гавайская. На гавайской играют так — она лежит на коленях дыркой вверх, и ее гладят по струнам. Как на гуслях. И еще записывали банджо.
Рояль. Свету мы про себя зовем «русская пианистка» (это из «Семнадцати мгновений весны», радистка Кэт). Потому что она прекрасно играет и потому что все время шлет кому-то sms-сообщения. Вы знаете, есть такой тип людей, которым нравится не разговаривать по мобильнику, а буковки на нем набирать.
Саксофон. Андрей играл на сопрано-саксофоне. Этот тип саксофона дает самый высокий и самый смешной звук.
Публика, или кому это может понравиться. В зале на концерте романсов половина публики — это семнадцатилетние девочки, фанатки рок-музыки и группы «Butch» конкретно. Часто они приходят вместе с родителями, потому что этот интерес способен быть общим. Другая половина — зрелые ценители романсов. Хотя молодежи все-таки большинство. Некоторые наблюдатели предлагают Буччу потребовать от Министерства просвещения дотации за просвещение молодежи. Бучч скромно отказывается.
Будущее. Будут сделаны три программы романсов.
Цыганская — потому что цыганская кровь Бучча дает о себе знать и требует или поехать к «Яру», или разогреть шампанским кровь, или петь с цыганами. Выбрано третье.
Веселая — состоящая из задорных одесских песен Утесова и Петра Лещенко, вроде вот этого «И ошпарю я твою, друг, головку, чтобы не ходил ты к ней в рощу и на горку».
Вертинский — потому что Буччу страшно хотелось бы, чтобы все эти песни родились у Бучча в сердце, но, увы, их уже написал Александр Вертинский.
Романсы — это настоящее.
Не то чтобы мой родник иссяк. Просто он разомлел. Мы были в бане. В прекрасной такой бане, с гипсовыми лебедями, львами и высокими кожаными диванами. А в бане — либо сгоришь, либо торкнет. Торкнуло.
Ничто так не заводит, как преодоление табу. Сейчас табу вроде не осталось. Непонятно тогда, чего жаждать.
Все стало привычным и знакомым. Как осуществить прорыв, пока непонятно.
Дизайнер Наташа, очевидно узнав об украденной (о горе мне!) рубашке, спешно решила нашить еще кучу. Добрые какие люди кругом.
Куплен абонемент в спорт-клуб. Не видать теперь мне новых штанов. Денежки-то тю-тю.
Решили купить лимузин.
Про творчество.
Написалось четыре песни. Одна про жизнь, другая про жизнь, третья про счастье. Четвертая про маленьких девочек. На этапе прослушивания близкими уже масса вопросов — и что, ты это будешь петь? А как будешь на вопросы отвечать — что послужило материалом? А материалом, скажу, послужил товарищ Набоков.
Проигрываю тут песню человеку. Он говорит: «Ну это примитивно». — «А эта?» — «А это слишком сложно».
Решаю не париться, а писать. В конце концов когда-то тексты выдавливались, как паста из тюбика, туговато. Музыка по-правильному должна, наверно, озарять и выливаться готовой аранжировкой. Ночью. Бессонному и голодному артисту. Да какая разница. Пусть днем и пусть в компьютер, главное, чтоб личное.
Прикол. У меня прострел, по-моему. Ну это когда актуальны пояса из собачьей шерсти. Смех прямо. Зима грядет, что ж я делать-то буду?
Про анализы. Оказались совершенно в порядке. Все даже удивились. «Странно, — говорил врач, глядя в каждую следующую графу, — а может, они, э-э-э, не ваши?»
«Мои, — твердо так отвечаю, — все».
Время течет мутно. Я болею. Куда себя преклонить?
Почему-то лезут злобные стишки из головы. Полдня смотрю властелинов колец в переводе Гоблина. Местами смешно, хотя мне щас по фигу…
По-моему, нельзя пить больше четырех пакетиков «Колдрекса»… или можно?
По-моему, я отдыхать просто не умею, потому организм ищет лазейки…
Публикую припев новой песни — за-ради защиты авторства, чтоб не спер кто, в смысле.
Я и не планирую нравиться всем. У меня даже есть небольшое количество врагов.
