Приходил врач, но на этот раз в тетрадки не заглядывал. Осмотрел нас и молча удалился. Иван Иваныч почти соглашается с Олегом, но он всё же сохраняет веру в лучшие побуждения правительства. Я не верю ни во что после того, как в мой дом ворвались люди в форме и потребовали, чтобы я собирал вещи. При них же. Олег отмахивается, думает, что я преувеличиваю или вообще шучу. Но это неправда. К Сергею Дмитриевичу из 3-ей комнаты люди в форме ворвались ночью и чуть не убили его внука, гостившего дома. Всё это происходит по какой-то неизвестной нам причине. Единственное, в чём история Сергея Дмитриевича совпала с моей, – это в том, что незадолго до события мы проходили медицинский осмотр. Ну и что, сколько людей ежедневно его проходит, а почему-то только к нам они так бесцеремонно заявились.
Я тогда испугался не столько за себя, сколько за Наталью. На ней лица не было, когда люди в форме со всей силы шандарахнули по входной двери и громкими голосами назвали моё имя. В трусах и майке, я скакал по спальне, словно ужаленный осой, и ещё сонными руками собирал одежду. В походную сумку складывал всё, что попадалось, как оно схватилось, и весь этот комок, который мне потом пришлось разгребать целый день, взвалил на плечи один из людей в форме. Наталья, бледная, как сама смерть, вцепилась в мои руки и не желала отпускать, пока кто-то силой не заставил её. Мы коротко, так коротко мы никогда с ней не целовались, и я очень об этом жалею.
На завтрак – чай со сливками и бутерброды.
На обед – суп с сухарями, макароны по-флотски, компот.
На ужин – кефир, от которого меня уже тошнит, два пирожка со сладкой морковкой, яблоко. Иван Иваныч отдал своё яблоко мне.
Чувствую себя хорошо. Внутренне подавлен.
Врач обмолвился, что мы скоро уедем отсюда. Олег нервно посмеялся, когда услышал эту новость. Ещё ничего неизвестно.
На завтрак – рисовая каша с маслом, жареный хлеб.
Привезли нового соседа по комнате. Назвался Степаном Александровичем. Бывший вояка, работяга. Жена и трое детей. Сидит в позе лотоса. Привёз с собой газеты, но их изъяли при поступлении. Считает себя более чем здоровым в 67 лет. Завидую ему: в свои 62 я слишком зависим от погоды и её внезапных изменений.
На обед – суп харчо, рыба с пюре, компот.
На ужин – кисель, наверное, меня услышал местный повар, булочка, яблоко. Иван Иваныч снова отказался от последнего.
Перед общим выключением света Степан Александрович рассказал, что он так же, как и я, как и Сергей Дмитриевич, проходил полное обследование. Помимо выпускного листа с печатями и подписями врачей, в амбулаторной карте значилось: «Допущен».
Допущен до чего?
Вчера в соседнюю комнату тоже привезли новенького. Ему почти 90 лет, он не встаёт с кровати. Зачем таких людей собирать здесь?
На завтрак – яичница-глазунья, кусочек колбасы с чёрным хлебом.
Решил перестать ходить на зарядку. Думаю, растяжка расслабит меня и моё тело, приведет расстроенные мысли в порядок.
Мы живём здесь не понятно за чей счёт, неизвестно для чего, и никто нам не говорит, куда мы отправимся дальше. А ведь вся еда – неплохая, между прочим, – вся вода, что мы умываемся, вся одежда, что на наших плечах, – всё это стоит немалых денег, если задуматься, сколько людей лежит в двух высоких зданиях у чёрта на куличиках. Кто бы такой щедрый стал разбазаривать деньги, чтобы помогать людям, почти дышащим на ладан? После того, что в один день свалилось на наши головы, после того, как весь народ поставили в неловкое, мало того, подвешенное состояние, и страна развалилась на части, я не думаю, что кому-то это было удобно. Всё неспроста: трёхразовое питание, постоянный медицинский и дисциплинарный контроль – чувствую себя свиньёй, выращенной на убой.
Олег попытал счастья, но медсестра ничего ему не сказала – только улыбнулась. Нам это всё не нравится. Интересно, стал бы я думать об этом, если бы никому не выдали эти тетради? Стал бы вообще задавать себе какие-то вопросы о происходящем вокруг? Или так же бы продолжать бездумно жить? Кажется, размышления становятся моей привычкой.
Олег сказал, что пишет в тетрадь только самочувствие и рацион питания. Иногда погоду. Иван Иваныч говорит то же самое. Степан пока отказывается что-либо записывать вообще.
На обед – солянка, гречка с котлетой, солёный огурец, компот.
Олегу удалось вытянуть кое-какую информацию из медсестры. Оказывается, врача зовут Валентин Евстратович. Это мало нам что даёт, но теперь в один прекрасный день мы сможем вспомнить доктора даже по имени. Правда, это всё, что удалось разузнать.
На ужин – ряженка, рогалики с вишней, груша. Иван Иваныч не отказался.
Больше месяца прошло с тех пор, как я попал сюда. Чувствую себя узником, разлагающимся от еды, что они дают, от воды, что моет моё тело, от слов, что слышу и говорю сам, от стуков каблучков медсестёр, от щелкающей ручки врача, от так рано выключающегося света. Ещё немного, и я буду пахнуть, как гниющий труп.
