Дневник братьев Гонкур полностью

– Золя! Во время праздника, данного русским посольством по поводу освобождения крестьян, – события, в котором я, как вы знаете, играл некоторую роль, – граф Орлов (он мой приятель, я был у него на свадьбе шафером) пригласил меня обедать. В России я, может быть, и не первый из писателей, но в Париже, за отсутствием другого, вы согласитесь, что первый – я. Ну а при этом, знаете ли, где меня посадили? Меня посадили 47-м, ниже попа, а вам известно, с каким пренебрежением в России относятся к священникам!.. – и лукавая славянская улыбка мелькает в глазах Тургенева в заключение рассказа.

Золя продолжает оставаться в разговорчивом настроении и теперь рассказывает нам о своей работе, о том, как он ежедневно «высиживает» по сто строк, которые ему приходится «вырывать» из себя, о своем монашестве, о своей семейной жизни, лишенной иных развлечений, кроме партии в домино с женою по вечерам или посещения какого-нибудь земляка. Вместе с этим у него вырывается признание, что в сущности самое большое удовлетворение, самую большую радость он испытывает, сознавая, какое действие оказывает на Париж из своей убогой норы, какую власть имеет над ним. Он произносит все это неприятным тоном, словно берет реванш – он, горемыка, так долго прозябавший в нужде.

Во время всей этой исповеди писателя-реалиста слегка подвыпивший Доде напевает про себя прованские народные песни, словно полощет себе горло сладкозвучной поэзией лазурного неба.

25 апреля, воскресенье. У Флобера. Гости поверяют друг другу свои галлюцинации, вызванные болезненным состоянием нервной системы. Тургенев рассказывает, что третьего дня, услыхав звонок к обеду, он сходил вниз. Проходя мимо уборной Луи Виардо, он видел, как тот, спиною к двери, в охотничьей куртке, мыл себе руки, – и был крайне удивлен, когда входя в столовую, увидал его же за столом, на обычном месте.

Затем он рассказывает про другую галлюцинацию. Вернувшись в Россию после долгого отсутствия, он навестил приятеля, который при последнем их свидании был совершенным брюнетом. В ту минуту, как он к нему входил, он ясно видел, будто белый парик падает с потолка ему на голову, а когда приятель обернулся посмотреть, кто входит, Тургенев изумился, обнаружив его совершенно седым.

Золя жалуется на мышей, которые будто бы бегают вокруг него, на птиц, будто бы пролетающих то вправо, то влево от него. Флобер говорит, что когда он долго сосредоточивается, долго сидит нагнувшись над письменным столом, ему бывает страшно поднять голову: как будто кто-то стоит у него за спиною.

25 июля, пятница. Сегодня я написал крупными буквами на первом листе новой тетради: «Девка Элиза». И написав это заглавие, я вдруг почувствовал тоскливый страх, стал немедленно сомневаться в самом себе. Я словно допрашивал свой грустный мозг, и мне казалось, что я не найду более в себе сил, способности к работе, воображения. Я боюсь… боюсь этого произведения, к которому не приступаю с прежней уверенностью, какую имел, когда вместе со мною работал он.

7 августа, суббота. Сегодня вечером я находился в той приятной сосредоточенности, когда мозг снова начинает творить. Я чувствовал себя оторвавшимся от своего личного существования и, в легкой лихорадке, перенесенным в вымысел своего романа. Существа, рожденные моей мечтою, начинали принимать формы реальности; исписанные странички уже занимали свои места в смутном абрисе возникающего плана.

Вдруг звонок, и в моем ящике для писем оказывается письмо, извещающее меня, что торговец кожами, который должен мне 80 тысяч франков, не прислал причитающейся мне части ренты. Мне приходит в голову, что месяцы и годы могут пройти, пока я получу эту ренту, составляющую почти половину моего дохода, и что мне предстоят, пожалуй, неприятности судебного процесса.

Прощай, роман! Весь легкий вымысел улетел, затерялся в пространстве, как птица, в которую бросили камнем, и все усилия моего воображения ведут лишь к воссозданию словно живым рокового образа господина Дюбуа, частного пристава с улице Рамбюто, № 20.

22 августа, воскресенье. Сегодня я иду собирать «человеческие документы»[103] в окрестностях Военной школы. Никто никогда не узнает нашей природной застенчивости, нашего беспокойства среди этой черни, нашей брезгливости при соприкосновении с ней. Как дорого нам обходятся те документы, на которых мы строим наши книги! Ремесло полицейского сыщика, необходимое для добросовестного исследователя народной жизни, – самое отвратительное ремесло для человека аристократической природы.

Но соблазн новизны этого особого мира имеет в себе что-то притягательное, привлекательное – как неисследованная земля для путешественника; напряжение чувств, разнообразие наблюдений, усилие памяти, игра ощущений, беглая работа мозга, подслушивающего истину, – всё это опьяняет хладнокровного наблюдателя и заставляет его забывать, как в лихорадке, о тяжести и отвратительности его наблюдений.