– Мне бы не хотелось говорить об этом. Просто это событие напомнило мне другое… из моего прошлого… – Я умолк, так как что-то настойчиво царапало мне мозг.
Отец объявил перерыв, и они отправились вдвоем на прогулку по саду. Я смотрел из окна, как они прохаживаются вокруг каменных скамеек, и в моей голове возникали смутные ассоциации с перипатетиками [42] . Честно говоря, не знаю, почему меня тогда так раздражала дружба отца и патрона. Сейчас я понимаю, что мне просто не хватало веры.
– Вы слышали что-нибудь о фотографии, – словно издалека донесся до меня вопрос П., хотя мы шли рука об руку, – на которой стервятники начинают пировать на останках мертвого негра?
Я не ответил.
– Кажется, фотограф весь день тащился за умирающим от голода и жажды бедолагой, дожидаясь, пока тот умрет и к его телу слетятся хищники.
А парень молодец! – подумал я.
– Что вы думаете? Вы ее не видели?
– Нет, не видел. Но идея прекрасная.
П. на мгновение задумался.
– Довольно необычная оценка. Вы говорите «прекрасная»? В чем же в таком случае состоит ваша миссия (мне известно, что вы не полностью отождествляете себя с ней)?
Отец довольно последовательно пытался приблизиться к подлинным причинам, ради которых Фишман занимался тем, чем он занимался, хотя уже слышал, что Адриан ни в грош не ставит морально-нравственный аспект своей работы. По его мнению, в основе всех рассуждений о том, что миру следует показывать трагедии, лежало не осознание своего долга, а мистификация. Вероятно, поэтому в ответ Фишман поведал отцу такую историю:
– Я расскажу вам кое-что, после чего вы поймете, сколь бессмысленна болтовня о призвании. – Они уже не расхаживали по кругу, а снова сидели в кабинете. – У вас есть время?
– Разумеется. – П. выглядел удивленным.
– Так вот, не так давно мы смогли посмотреть фильм о детях, пострадавших от напалма. Вы его видели?
– Да, это ужасно.
