Вот так и живем, он сим-сим, я сам-сам. Дневник – это игра такая собачья с собственным хвостом. Здесь и соблазн, и смута. Смесь самого с собой и тишины без единой ноты свободы. Дневник – сверхурочная работа, ночное рабство и мозоль на трех пальцах, которыми Господу молятся.
Я боюсь электричек, там в каждом тамбуре на раздвижных дверях написано страшное: «Не прислоняться». Захожу туда, как в кошмар какой-то. Не хочу, чтобы люди читали это. Однажды пробовал соскоблить, вдруг со спины слышу: «Поезд тронулся, мужик».
Прислоняться друг к другу все-таки стоит, просто так стоять по жизни глупо.
В садике заставляли ложку брать правой рукой, в школе правой учили писать. Взрослым вынуждали голосовать правой. Я в левой держу стопку, левой глажу детей и женщин, страницы переворачиваю любимой левой рукой. Когда все против, на чьей стороне правда? На моей. Много правды не бывает.
Человеку до другого человека никогда не дотянуться. Нет таких дорог, да и часы чудачества не чинят. Вот как все махнут на меня рукой, тогда и полечу. Мысли совсем не машут, они меня душат. От тем тесно и страшно спать, мои сны давно не слышат. Жить неудобно, свет болеет тьмой, об уют боюсь обжечься.
Не спится, от списка дел сдавило горло.
Ну кто я такой? Прилагательные меня покинули, существительные из меня ушли. Кроме глаголов во мне ничего не осталось: встал, умылся, поел, оделся, вышел, здоровался, работал, прощался, пришел, разделся, лег. А если у всех или почти у всех так? Нет, нет, не дай бог, пусть у них будет лучше. Мне не хватает роскоши рук.
– Зачем тебе лицо?
– Касаться других лиц.
– А зачем тебе лицо?
– Оно заменяет мне слова, когда они отдыхают.
– Зачем тебе твое лицо?
– С ним уходить, там без лица никого не принимают.
– Тогда выключи свет и захлопни за собой двери. Смотри, порядок не перепутай.
– А что, разве это важно?
– Ты можешь прищемить полоску света этой дверью.
Молитвой бабушкиной поделиться хочу. «Больше имени не имей, тяжелая это нота. Не каждому голосу дано ее произнести. А если произнес, иди с ним до конца. Заслужишь – люди на твоей могиле его напишут. Без званий, без наград, без излишеств. Выше имени ничего нет. Оно, как песня, в нем без примесей. Прими имя свое, как знамя Господне. Оно единственная собственность, в чистоте имя храни, остальное всё людям раздай».
Двойное хвастовство и грех двойной. Да вот соблазн велик. Учитель моей школы победил в конкурсе, завоевал звание «Учитель года». Есть ли моя доля в этом? Есть. Его отец был великим педагогом. Так случилось, что довелось при смерти его присутствовать. Дал там себе слово доску памятную установить. О многих хранят память доски на домах: и об архитекторах, и о врачах, и об ученых. А вот учителю не было доски в нашем городе. Долго места достойного не давали. Добился, появилась доска учителю, и сын его среди учителей лучший учитель.
– К какому берегу пристать?
– Не знаю.
– А как быть?
– А как река.
– А она как?
– Выбирает, всю свою жизнь выбирает. А между делом и кормит, и поит, и возит, и согревает нас всех.
Вся вода из слез, из вежливости воды не бывает. Не проси, и не поперхнешься.
Несовпадение проявилось рано, осознал поздно. В два года мать от удивления Ленинградом ахнула, обронила меня наземь, наступила от страха. Подумать еще не успела, как поливальная машина окропила живой водой, вот и ожил. А живу не так.
В школе посадили не с той, учили не тому и в неудобное время суток. Главное, и учителку не ту дали. Читать она научила, а петь нет. А чудеса-то все в песнях, а после стихи. Стихи не страхи, не проходят…
Образование – это такая зараза, против которой никакие прививки не работают. Его почти не финансируют, а оно функционирует, реорганизуют, реформируют, инновациями уродуют. Другое бы давно развалилось, а этому хоть бы хны. Поставь министром самого никудышнего, который кроме «ку-ка-ре-ку» ни «бе», ни «ме», а ему, нашему образованию, всё по барабану. Образумить образование невозможно. Учитель, что таракан, в любой щели выживет.
«Требуются уборщицы в коридоры мозгов. Оплата сдельная – за мозоли».
«Ищем косметолога, необходимо привести в порядок лица, обветренные сквозняком истин».
«Срочно куплю помаду для губ, обожженных светом невидимых звезд».
– Гадко почему так?
– Гамлет умер.
– В чем главная беда, учитель?
– Сказок на всех не хватает.
Во время распада СССР застал ее в классной комнате, она сидела над картой нашей Родины и плакала.
– О чем вы?
– Пятнадцать сирот в один день, а вы спрашиваете, «о чем». – Что вы имеете в виду?
– Горе одно, оно неделимо. Не подумайте, что часто плачу, всего второй раз в жизни. – Извините, а поводом для первых слез что послужило?
