– Ах так! Вы залезли на балкон? Не слишком ли вы юны, молодой человек, для куртуазных подвигов?
Я что-то вежливо ответил, а потом, увидев, что она обеспокоена водой, которая уже ручьём лилась с потолка, добавил:
– Не волнуйтесь, синьора, это не дождь… Думаю, эта вода из ванной моей родственницы, где я оставил кран открытым.
– Ах вот оно что, нужно скорее предупредить их там наверху… Роза, проводите этого юношу к синьоре Коллальто и скажите, что у них в ванной потоп.
Горничная Роза проводила меня наверх, и нам открыл слуга синьора Коллальто Пьетро; но предупреждать было поздно, потому что за это время уже вернулась синьора Матильде и всё обнаружила сама.
Пьетро очень чопорный и голос у него такой строгий, что я всегда робею в его присутствии.
– Погляди! – произнёс он торжественно, и я задрожал как осиновый лист. – Пять любимых вещей было у синьоры Матильде: канарейка, которую она вырастила; роскошный чёрно-белый кот, которого она подобрала на улице ещё котёнком; ваза из венецианского стекла – память о её подруге детства, которая умерла в прошлом году; шёлковая вышивка, над которой она работала шесть лет и собиралась пожертвовать на главный алтарь церкви капуцинов; и ковёр в её кабинете, настоящий персидский ковёр, который привёз её дядя из далёких стран… И вот канарейка исчезла, кот при смерти и его выворачивает чем-то жёлтым, ваза из венецианского стекла вдребезги, вышивка испорчена, а настоящий персидский ковёр полинял от потопа…
Он говорил медленно, с грустью и достоинством, будто рассказывал старинную заморскую легенду.
Я был так подавлен, что пробормотал:
– Что я могу сделать?
– Я бы, – ответил он, – имей я несчастье оказаться на твоём месте… поскорее уносил бы отсюда ноги.
Он вынес этот приговор таким замогильным голосом, что у меня по спине побежали мурашки.
Правда, в конце концов, его совет показался мне единственным путём к спасению в моём чудовищном положении.
Как бы мне хотелось поскорее убраться восвояси, не встречаясь ни с кем из родственников; но разве я мог уйти, оставив в руках врага эти страницы, которым я поверяю свою душу? Не мог же я бросить тебя, дорогой дневник, моя единственная опора во всех превратностях судьбы!
Нет, нет и нет!
Тихо-тихо на цыпочках я поднялся в свою каморку, надел шляпу, взял сумку и спустился обратно, собираясь навсегда покинуть дом моей сестры.
Но не успел.
Ровно в тот момент, когда я намеревался переступить порог, Луиза схватила меня за плечи:
– Ты куда?
– Домой, – ответил я.
– Домой? Куда домой?
– Ко мне домой, к папе, маме и Аде…
– И как ты сядешь в поезд?
– Я не поеду на поезде: я пойду пешком.
– Дурак несчастный! Домой ты поедешь завтра. Коллальто только что отправил папе письмо, добавив только пару строк: «Сегодня утром Джанни Урагани за каких-то четверть часа столько натворил, что описание его выходок заняло бы целый том. Приезжайте за ним завтра же утром, и я расскажу всё устно».
Я совсем пал духом под гнётом своих бед и ничего не ответил.
Сестра подтолкнула меня в свою комнату и, увидев, как я огорчён, смягчилась, погладила меня по голове и сказала:
– Ах, Джаннино, мой Джаннино! Как ты умудрился натворить столько бед за считанные минуты без присмотра?
– Натворить столько бед? – прорыдал я. – Но я ничего не сделал… Это злой рок вечно меня преследует, ведь я не рождён для счастья…
В этот момент вошёл Коллальто и, услышав мои последние слова, прошипел:
– Не рождён для счастья? Не рождены для счастья те, кому приходится жить с тобой под одной крышей… Но на этот раз всем моим несчастьям завтра же придёт конец, это точно!
Ехидство моего зятя меня так разозлило, что у меня тут же высохли слёзы и я выпалил:
– Да, не рождён для счастья! Иногда, правда, случалось, что я делал что-то дурное, а это оборачивалось другим во благо, как, например, с этим маркизом, который принимал ванны у доктора Перусси, и тот теперь зашибает деньги на лечении луком, которое изобрёл я…
– С чего ты это взял?
– Знаю, и всё тут. Или как в случае с маркизой Стерци, которую я убедил в том, что ты меня вылечил…
– Молчи!
– Нет, я не хочу молчать! Это вышло тебе на руку, и ты не стал отправлять письмо моим родителям, чтобы их не огорчать! И так всегда: когда проказы ребёнка оказываются вам выгодны, вы само снисхождение; а если, наоборот, мы делаем что-то с благими намерениями, но у нас не выходит, как было со мной сегодня утром, вы обрушиваетесь на нас без всякой жалости.
– Как? Ты смеешь утверждать, что всё это ты натворил с благой целью?
