– Конечно! Я хотел дать насладиться глотком свободы этой бедной канарейке, которой уже осточертело сидеть взаперти в клетке; я же не виноват, что канарейка, оказавшись на воле, тут же загадила вышивание синьоры Матильде! И кот сожрал её в наказание за это, я же не виноват, что Маскерино такой строгий! Кот заслужил головомойку, и я сунул его под кран в ванной… Я же не виноват, что от воды у него разболелся живот! И тем более не виноват, что он разбил вазу из венецианского стекла! И не виноват, что не сумел закрыть кран в ванной, и вода затопила кабинет, а персидский ковёр синьоры Матильде полинял! К тому же я слышал, что настоящие персидские ковры не портятся… Раз он полинял, значит, не настоящий…
– Как это не настоящий? – заголосила синьора Матильде, которая ураганом ворвалась в комнату моей сестры. – Он ещё и клевещет! Да как он только посмел усомниться в моём благородном дядюшке Просперо, который был настоящим аристократом и не мог подарить мне поддельный персидский ковёр?! Ах, Боже мой, какое гнусное враньё!
И синьора Матильде облокотилась на комод и возвела глаза к небу, приняв такую скорбную позу, что я живо представил себе её портрет и меня разобрал смех.
– Ну что ты, Матильде! – воскликнула моя сестра. – Не стоит преувеличивать: Джаннино, разумеется, не хотел оскорбить твоего дядю…
– А разве это не оскорбление – утверждать, что он дарил мне поддельные персидские ковры? Это всё равно что говорить, что у тебя на щеках румяна!
– Ну нет! – обиделась сестра. – Не всё равно, ведь ковёр в конце концов выцвел, а румянец у меня на щеках не смывается, и они, к счастью, никогда не станут жёлтыми…
– Господи, почему ты принимаешь всё так близко к сердцу! – воскликнула синьора Матильда, всё сильнее раздражаясь. – Это просто сравнение, я совершенно не хотела сказать, что ты красишься. Если уж на то пошло, это утверждает твой братец, он мне рассказывал, что ты в девичестве держала в туалетном столике румяна.
Услышав это, сестра влепила мне такую затрещину, что я убрался подобру-поздорову в свою комнату и стал оттуда прислушиваться к перебранке дам, которые перекрикивали друг друга, а Коллальто тщетно пытался их успокоить:
– Ну нет… Ну да… Ну что ты… Ну послушай… Ну подумай…
Так я и торчал в свой комнате, пока Пьетро не отвёл меня обедать. Во время трапезы Коллальто и Луиза, между которыми я сидел, по очереди держали меня за курточку, будто я воздушный шар без привязи и в любой момент, чего доброго, улечу.
Такая же сцена повторилась за завтраком, после еды Пьетро отвёл меня обратно в комнату, где я жду приезда папы, который, как водится, увидит всё это дело в самом неприглядном свете!
А между тем Пьетро сообщил мне, что Луиза и синьора Матильде со вчерашнего дня не разговаривают… И тут, конечно, тоже все скажут, что я во всём виноват: даже в том, что у моей сестры щёки чересчур красные, а у синьоры Матильде чересчур жёлтые!
Я пишу из дома Маралли.
В горле ком, но надо собраться и описать вчерашнюю сцену, чем-то напоминающую трагедии, как в театре, вот только у Д’Аннунцио[21] трагедии какие-то ненастоящие – даже мама это признаёт, хотя сёстры и утверждают, что она ничего не смыслит в театре. Ну у меня-то точно была настоящая трагедия под названием «Маленький разбойник, или Жертва свободы», ведь всё это со мной стряслось из-за того, что я подарил свободу несчастной канарейке, которую синьора Матильде держала в клетке.
Итак, вчера утром папа приехал за мной в Рим, и Коллальто описал ему все мои «выходки», кроме, разумеется, историй с маркизой Стерци и маркизом, который теперь лечится луком.
Папа выслушал до конца и сказал:
– Наше терпение лопнуло.
Больше он не проронил ни слова до самого дома. Там меня встретили мама и Ада, они бросились обнимать меня со слезами на глазах:
– Ах, Джаннино! Ох, Джаннино!
Папа оторвал меня от них, отвёл в мою комнату и произнёс очень серьёзно и спокойно такие слова:
– Я уже оформил все необходимые документы, завтра ты отправляешься в пансион.
И вышел, закрыв за собой дверь.
Позже пришёл синьор Маралли с моей сестрой Вирджинией, и они вдвоём пытались уговорить отца смягчиться, но он твердил им в ответ одно и то же:
– Видеть его не хочу! Видеть его не хочу!
Надо отдать должное адвокату Маралли: этот великодушный человек защищает слабых от жестокой несправедливости и умеет, когда надо, быть благодарным. И вот, вспомнив историю с глазом, он сказал папе:
– Надо признать, этот мальчишка чуть не лишил меня глаза, а в день моей свадьбы едва не похоронил заживо под руинами камина в гостиной. Но я никогда не забуду, что благодаря ему мы соединились с Вирджинией… К тому же он защищал меня, когда племянник Гасперо Беллуччи из его класса говорил про меня гадости… А это говорит о том, что Джанни – чуткий мальчик, не так ли, Джаннино? И за это я его люблю… Нужно смотреть глубже: взять хоть то, что он учинил в Риме, в конце концов, мотив у него был великодушный: он хотел освободить птичку…
