– Да всё из-за того, что этот старый паралитик чихнул! – добавил я, мне нравилось смотреть, как глаза его лезут на лоб от удивления.
Вдоволь насладившись выражением его лица, я рассказал о своём последнем приключении в доме Маралли, том самом, из-за которого меня отправили на каторгу, то есть в пансион.
– Как видишь, – заключил я, – злой рок преследует и меня. Ведь не чихни синьор Венанцио ровно в тот момент, когда я держал леску с крючком у его разинутой пасти, я бы не вырвал ему последний гнилой зуб и не оказался бы здесь, в пансионе Пьерпаоли! Подумать только, от чего порой зависят судьба и доброе имя бедного мальчишки…
Я привожу тут наш с Джиджино разговор, чтобы показать, какая тесная дружба нас связывает. У меня нет никаких причин не доверять ему. Так что я рассказал ему по большому секрету о дневнике, посвятил в наши планы и предложил вступить в тайное общество…
Он крепко обнял меня и сказал, что горд доверием, которое я ему оказываю.
И вот сегодня на перемене я представил его своим друзьям и они радушно его приняли.
Бароццо не было. С тех пор как он заявил, что уходит в отставку, он держится особняком и, встречая нас, ограничивается приветствием, вид у него при этом очень грустный. Бедный Бароццо!
На заседании я рассказал о вчерашнем спиритическом сеансе и мы постановили, что все будем думать, как воспользоваться этими новыми обстоятельствами и хорошенько повеселиться в ночь на четверг.
Завтра во вторник мы соберёмся, чтобы избрать нового председателя и выработать линию поведения для духа профессора Пьерпаоли на встрече с синьором Станислао, синьорой Джелтруде и их доблестным поваром, изобретателем рецепта похлёбки на воде из-под грязной посуды.
За вчерашний вечер ничего нового не произошло.
Со своего наблюдательного пункта я видел, как директор с директрисой медленно в гробовой тишине пересекают кабинет почтенного Пьерпаоло и удаляются в свою спальню, бросив робкий взгляд на портрет, будто говоря: «До завтра! Да поможет нам Бог!»
Пока я это пишу, Джиджино Балестра сидит тут рядышком, на своей койке, смотрит на меня и улыбается…
Сегодня на перерыве состоялись выборы председателя нашего тайного общества.
Каждый написал имя на клочке бумаги, сложил его и бросил в фуражку. Джиджино Балестра, самый младший член общества (он на два с половиной месяца младше меня), произвёл подсчёт голосов, и в результате председателем был выбран Марио Микелоцци.
Я тоже голосовал за него: он этого заслуживает, к тому же именно ему мы все обязаны тем, что уже несколько дней нам не подают опостылевший рисовый суп.
Потом мы обсуждали, что делать с завтрашним спиритическим сеансом. У каждого были свои идеи, но принято было предложение Карлино Пецци.
Когда Карло Пецци, тот самый специалист по инженерным планам, пытался определить, какую комнату видно из моего наблюдательного пункта, он познакомился с парнем, что служит подсобным рабочим на ремонте пансиона.
Он хочет воспользоваться этим знакомством, чтобы проникнуть в комнату с портретом Пьерпаоло и сделать одну штуку, которая должна произвести сильное впечатление на наших спиритов.
А потом… потом… но я не хочу пока рассказывать, что мы затеяли.
Скажу только, что, если наш план удастся, мы наконец-то будем отомщены за все те горькие пилюли, которые пришлось проглотить… и за эту пресловутую похлёбку на воде из-под наших грязных тарелок и, самое ужасное, из-под тарелок синьора Станислао и синьоры Джелтруде.
Боже, сколько всего должно произойти этой ночью!
Голова идёт кругом, я чувствую себя героем какого-то русского романа, где даже у самых простых действий, вроде ковыряния в носу, есть своё тайное значение.
Запишу пока две важные новости.
Первая: сегодня Карлино Пецци, пока директор с директрисой обедали, с помощью рабочего проник-таки в кабинет Пьерпаоло. Взяв лестницу, которая осталась там после ремонта, Пецци подобрался к картине и перочинным ножом вырезал дырки в глазах. Теперь всё было готово к ночному представлению.
Вторая: я встретил Тито Бароццо, которого уже посвятили в наш план, и вот что он мне сказал:
– Знаешь, Стоппани, с того дня, как я испытал страшное унижение в кабинете директора, унижение, которое убило в моей душе всякое желание сопротивляться несправедливости и произволу, царящим в этом пансионе, где меня держат из жалости, только одна мысль – одна, понимаешь? – даёт мне силы и поддерживает меня: мысль о побеге.
Я чуть не заплакал: шутка ли – потерять такого хорошего друга, но он поспешно добавил:
– Поверь мне, все доводы, которые ты можешь привести против этого решения, бесполезны. Только я могу судить, в каком плачевном положении я нахожусь, и уверяю тебя, это невыносимо, и, если эта пытка будет продолжаться, я покончу с собой. Поэтому я решил бежать, и ничто меня не остановит.
– Куда же ты пойдёшь?
Бароццо развел руками.
– Не знаю: пойду куда глаза глядят, мир велик, и я обрету в нём свободу, и никто не осмелится унижать меня так, как мой опекун и директор пансиона.
