Как достойны и благородны были эти слова! Я посмотрел на него с восхищением и воскликнул:
– Я убегу с тобой!
Мне никогда не забыть его взгляд: в нём светились благодарность и нежность. Потом очень серьёзно, так что я почувствовал, насколько он меня старше, он ответил:
– Нет, дорогой друг. Ты не можешь и не должен убегать отсюда, потому что ты совсем в другом положении. У тебя есть права, и ты можешь протестовать каждый раз, когда у тебя их обманом или силой отнимают. К тому же у тебя есть мама и папа, которым твоё исчезновение причинило бы страшную боль… А у меня только опекун, которой даже не заплачет, ведь он ничего не знает обо мне!
Бедный Бароццо улыбался при этом с такой горечью, что у меня на глазах выступили слёзы и я обнял его со всей силы и воскликнул:
– Бедный Тито!
И поцеловал, обливая слезами.
Он тоже всхлипнул и прижал меня к груди, потом отодвинул, вытер мне слёзы рукой и продолжил:
– Тогда слушай, Стоппани. То, что вы затеяли сегодня ночью, может содействовать моему плану. Хотите мне помочь? Это последняя братская услуга, которой я прошу у членов тайного общества…
– Ещё бы! Конечно хотим!
– Когда директора с директрисой и поваром одолеют духи, беги в чулан с керосиновыми лампами и возьми большой ключ, что висит на внутренней стороне двери. Это ключ от дверей пансиона, которые запирают на ночь. С этим ключом жди меня в коридоре первого этажа…
Сказав это, Тито Бароццо пожал мне руку и поспешно удалился.
Что за ночь нас ждёт!
Сколько всего предстоит записать сегодня!.. Но нужно соблюдать осторожность, нет времени на праздные описания и рассуждения, так что запишу только голые факты.
Ну и ночка! Ну и взбучка!
Вот как было дело.
Разумеется, вчера вечером я не сомкнул глаз.
И вот часы на соседней церкви пробили половину двенадцатого… Мои товарищи спали… Я встал и оделся. Джиджино Балестра, который следил за мной со своей койки, тоже встал и на цыпочках подкрался ко мне.
– Ложись на мою кровать, – прошептал я ему. – Я – в шкаф. Жди, я подам тебе знак.
Он лёг, а я залез в свой тесный наблюдательный пункт. В комнате было темно, и вот появились участники спиритического сеанса.
Повар поставил керосиновую лампу на этажерку, и все трое повернулись ко мне… то есть к покойному Пьерпаоло Пьерпаоли.
Директор сказал вполголоса:
– Как будто сегодня глаза у него ещё чернее обычного…
Синьора Джелтруде посмотрела на него и поджала губы – я-то понял, что она собиралась обозвать его болваном, но прикусила язык, чтобы не разгневать дух своего дядюшки. А ведь бедный синьор Станислао абсолютно прав – всё из-за этих дырок, которые Карлино Пецци проделал в глазах на портрете!
Вскоре директор, директриса и повар уже сидели вокруг столика, взявшись за руки, и молча, сосредоточенно ждали, когда к ним придут с того света.
Часы на церкви пробили 12 ударов.
Повар воскликнул:
– Пьерпаоло Пьерпаоли!
Столик подпрыгнул.
– Он тут, – пробормотала синьора Джелтруде.
Воцарилось торжественное молчание.
– Ты можешь говорить? – спросил повар, и все трое уставились на портрет.
Теперь мой выход. Я выдохнул едва слышно.
– Да‑а-а‑а.
Все трое были так потрясены, что несколько минут приходили в себя.
– Где ты? – спросил наконец повар.
– В чистилище, – ответил я слабым голосом.
– Ах, дядюшка! – воскликнула синьора Джелтруде. – Вы же были таким добродетельным человеком! За какие же грехи вас отправили в чистилище?
– За один грех, – ответил я.
– Какой же?
– Я оставил свой пансион недостойным людям!
Эти слова я произнёс чуть громче и яростнее – и они сразили всех троих наповал. Они откинулись на спинки стульев, не отрывая рук от стола, подавленные страшным разоблачением.
Первой пришла в себя синьора Джелтруде:
– Ах, дядюшка… обожаемый дядюшка… Не снизошли бы вы до того, чтобы объяснить нам наши ошибки? И мы их тут же исправим.
– Вы и так знаете! – ответил я сурово.
Она задумалась ненадолго, потом опять завела:
– Ну скажите же, скажите!
Я ничего не ответил. Я ждал нужного всем нам вопроса, который наверняка уже вертелся у них на языке.
– Дядя, почему вы не отвечаете? – снова вкрадчиво заговорила директриса.
Молчание.
– Вы очень сердитесь на нас? – продолжала она.
Я ни гу-гу.
– А вдруг он ушёл? – вмешался повар. – Пьерпаоло Пьерпаоли! – воззвал ненавистный изобретатель похлёбок на грязной воде. – Ты ещё тут?
– Да‑а-а‑а, – ответил я.
– Он всё ещё здесь, – сказал медиум, – если он не отвечает, значит, не хочет, надо задать ему другой вопрос.
– Дядя, дядя! – воскликнула синьора Джелтруде. – Сжальтесь над нами, несчастными грешниками!
Тут я слегка переместился, так что мои глаза оказались прямо в дырках, которые проделал Карлино Пецци: я то бешено вращал ими, то таращился прямо на участников спиритического сеанса.
Внимательно глядя на портрет, они вскоре заметили, что глаза у него двигаются, тогда они задрожали, вскочили из-за стола и упали на колени.
– Ах, дядя! – лепетала синьора Джелтруде. – Ах, дядя!.. Сжальтесь… сжальтесь над нами! Как нам исправить свои ошибки?
Этого я и ждал.
– Отоприте дверь, – сказал я, – чтобы я мог прийти к вам.
