– Как всегда. Пойду на работу. Потом вернусь с работы.
Наши взгляды встретились. Он улыбнулся.
Тогда я вдруг поняла: вчера он знал, что я не сплю. И этим легким прикосновением к моей голове он хотел мне что-то сказать, то, чего произнести не мог. Но ведь и я не могла. Иной раз только зарождающиеся и еще очень хрупкие чувства сложно облечь в слова. А может, и не нужно. Это его прикосновение сказало мне больше, чем могли бы сказать слова.
Свой последний день в Петербурге я провела, как ни странно, с отцом. Денис уехал в реабилитационный центр. А Лия, хоть пока и оставалась еще в городе, постоянно была чем-то занята.
Мы с Андреем пошли в кафешку, где он постоянно заказывал еду. Сюда я часто приходила с друзьями. И даже официантка узнала меня. Впрочем, как и моего отца.
Мы заказали свои любимые блюда, поговорили о меню, о дизайне интерьера и о людях за соседними столиками. Темы моего отъезда мы старательно избегали. Но вечно так продолжаться не могло.
Возникла та самая пауза. И тема отъезда нехотя, точно плененная в болоте лишних слов, все-таки всплыла.
– Ты наверняка счастлива, что едешь домой! – заметил Андрей, промакивая рот салфеткой.
– Счастлива не совсем то слово, – ответила я. – Рада скорее. Счастлива я буду увидеть маму.
– А подругу?
Поскольку я замешкалась, отец понимающе закивал.
– Ты нашла здесь новых друзей. Знаешь, это нормально. Ты растешь, и в твоей жизни неминуемо будут появляться люди, которые смогут дать тебе что-то новое.
– Таня хорошая, – точно оправдываясь, выпалила я. Вышло как-то по-детски и неуместно.
– Никто не утверждает обратного. Просто ты переросла вашу дружбу.
Мне не хотелось это признавать тогда и сейчас не хотелось. Думать, что Таня – дорогой человек в моей жизни – перестала мне быть интересна, было слишком мучительно. Я испытывала вину за свои мысли и за то, что не сдержала слова, данного подруге. Оставить все маски, которые мне здесь пришлось носить, у меня не получится. Какие-то наверняка поедут со мной домой, слишком они прилипли ко мне. А какие-то мне просто необходимы, чтобы скрывать за ними то, что я не прежняя – я другая.
Отец наблюдал за мной поверх бокала с красным вином.
– Неплохой урок получился, да? – усмехнулся он.
Я моргнула в ответ.
– Вот уж кто счастлив, так это ты. Свобода! Снова сможешь водить женщин и жить, как будто ничего и не было.
– Считаешь, счастье моей жизни составляют женщины в моей спальне? Я без проблем могу снять номер.
Я с любопытством посмотрела на него.
– Так что же для тебя счастье? Если не женщины, тогда что? Твоя работа? Это ведь ради карьеры шестнадцать лет назад ты наплевал на своего ребенка!
Он кривовато улыбнулся.
– А я все думал, когда же ты это скажешь!
– Ну вот, дождался, я сказала.
Андрей задумчиво опустил глаза и посмотрел в свой пустой бокал.
– Мой отец был профессором, а мать врачом и кандидатом наук, я единственный их сын. От меня так многого ждали, я не мог прийти к ним и сказать, что обрюхатил девчонку из Харабали и сделал их бабушкой и дедушкой, когда они ждали от меня совсем другого.
– А где сейчас твои родители?
– Умерли.
– И что, они гордились тобой, ты оправдал их надежды?
Он замолчал так надолго, что я забеспокоилась.
– Я не знаю, – наконец сказал он. – Но последний наш с мамой разговор был о том, что она хотела бы увидеть внуков. Ты бы ей понравилась.
– Только не говори, что жалеешь, – фыркнула я, а сама затаила дыхание и ждала.
Но он сказал совсем не то, что я надеялась услышать.
– Стефа, ты чудо, но я доволен своей жизнью, машиной, квартирой, работой, достатком, женщинами. Стать плотником в Харабали, не закончить университет, ничего не добиться, жить с нелюбимой женщиной, но быть тебе хорошим отцом – для меня слишком мало.
Я не отдавала себе отчета, насколько хочу услышать совсем другое. Меня кинуло в жар, кровь, словно огонь, заструилась по венам. Он никогда не любил мою маму, и это было так больно и горько. А для меня она была лучшим человеком на свете. За месяцы жизни тут я забыла, как отец смотрел на маму – с брезгливостью и досадой. Так он смотрел вначале и на меня. Но потом… Он перестал так смотреть? Или я продалась? Если откинуть мою обиду и горечь, разве он плохо обо мне заботился? Наверно, оттого мне так скверно на душе. Он был хорошим. И он был бы еще лучше, если бы я могла знать его всю мою жизнь.
– Что я тогда смог бы тебе дать? – вздохнул Андрей. – А теперь…
– Теперь мне ничего не нужно, – глухо произнесла я, не глядя на него. – А тогда ты мог бы подарить мне свое время. – Я провела пальцами по часикам. – Но ты подарил мне часы от Картье спустя шестнадцать лет. Может, кто-то и ценит Карьте настолько высоко, но это не я. Я и о Картье узнала только здесь, собственно, как и о тебе.
Андрей побарабанил пальцами по столу.
– Может, нам не стоило затевать разговор по душам, вышло неважно!
Он прав, но разве это изменит уже сказанное.
– Я уже сыта. – Я отодвинула тарелку. Видела бы мама, не доесть гарнир за такие деньги! – Пойдем? Мне нужно собрать чемодан.
