Толпа уже расходилась, но ее стремительного течения хватило на то, чтобы нас разделило, и Анжей немного отстал от меня. Я же поглощенная тем, чтобы не поддаться людскому потоку, пыталась выбраться из него, совершенно не замечая, что меня обтекала другая волна молодых людей, совершенно не вписывающихся в общую картину расходящейся массы людей. Также как и я, они плыли против течения, и они окружали меня — молодые и опасные, словно юные волки на охоте за молодой серной. Они приблизились ко мне, и кто-то в толпе вдруг предостерегающе закричал, словно пытался помочь. Вот только я не поняла — мне или кому-то другому предназначался тот крик.
Но даже в эти мгновения, инстинктивно отпрянув от юноши, гневно закричавшего: «Доэрто!» возле меня самой, я все еще не могла сообразить, что древний язык обвинял именно меня в предательстве и измене. Древнее слово «доэрто» означало «виновен» и этим словом называли тех, кто предавал когда-то своих королей, и не было в этом мире обвинения страшнее.
Крик из толпы или мой инстинкт спасли меня в то мгновение — я не знаю. Сильный удар камнем, способный раскроить мой череп, задел лишь кожу на голове и в краткий миг отрезвил меня. Простенький захват — и нападающий оказался на тротуаре рядом с серым булыжником, подобранным с той же мостовой, на которую когда-то милорд пролил столько крови. Но следующий удар я не смогла бы отразить, если бы не вмешательство Анжея. Он оттолкнул меня, и холодное лезвие брошенного кинжала лишь слегка оцарапало шею, а на камни мостовой упали темно-бордовые, почти черные капли моей крови. Именно они отрезвили стоявших рядом людей, и через считанные секунды пространство вокруг меня опустело. Исчезли и нападающие.
Все произошло слишком быстро и я не успела испугаться. Адреналин все еще бушевал в крови, заставляя дрожать икры моих ног и трепетать сердце, но в целом, нападение незнакомца скорее вызвало недоумение, чем страх. К тому же опасность никогда не могла ввести меня в ступор, напротив, она наполняла меня энергией и желанием израсходовать ее прямо сейчас. Экстремальные ситуации никогда не пугали меня, и всю свою жизнь я карабкалась только вверх, вопреки любому здравому смыслу, чудом умудряясь не сорваться в пропасть там, где срывались все остальные.
Даже несмотря на то, что милорд был единственным человеком на свете, поистине обладающим властью над моей волей, я постоянно пыталась выйти из-под его влияния. Пусть милорд и будил во мне страх более древний, чем все, с которыми мне пришлось познакомиться за мою недолгую жизнь, я продолжала бороться за право оставаться собой. Проникая в мои мысли, он подавлял мою волю, заменяя ее своей, но я не сдавалась, и умудрялась наносить ответные удары. Так что капли крови на мостовой по сравнению с волей милорда не могли меня испугать.
Те рубиновые капли так и остались в моей памяти навсегда, и в тот момент я вполне оценила слова Мастера о неспособности людей понимать и принимать жертвы. Когда страдает собственная шкура, подобное знание приходит само собой. В человеческом отречении от себя во имя общей цели и общего блага нет полумер. Ты либо отрекаешься, либо нет. И фанатичная преданность идее не порождает ничего, кроме крови, боли и смерти. И потому стремление каждого живущего на этой земле оттяпать кусочек моей шкуры, уже не вызывало ироничной улыбки, как раньше. Но где-то в глубине души я знала, что не верю в отречение и в героев. Я также не верила фанатикам веры или борцам за идею, потому что слишком легко они жертвовали другими людьми. Для меня же значение имело самопожертвование и возможность сохранения человеческих жизней любой ценой. Я боролась за жизни и не считала возможной чью-то смерть даже во имя «всеобщего блага»…
Анжей помог мне взобраться на коня, и я была ему благодарна. Слабость, как запоздалая реакция на произошедшее событие, вдруг охватила тело, и после ног мне отказали в силе и мои руки. В замок милорда мы вернулись в полном молчании и даже за ужином Анжей не сказал мне ни слова. Наступившую ночь я наконец-то проспала без сновидений и встала довольно поздно, словно для того, чтобы выспаться, нужно пережить маленькое покушение на свою жизнь.
Мое настроение было прекрасным, когда я спустилась во владения дядюшки Кэнта, надеясь на что-нибудь вкусненькое, ибо на завтрак я уже безнадежно опоздала, а до обеда боялась не дотянуть. Надо признать, я всегда получала удовольствие оттого, что он находил для меня немного времени в редкие минуты моих посещений, когда милорд отсутствовал в замке, и моего официального присутствия за огромным обеденным столом совершенно не требовалось.
