Ну так окуните мне усы в отбеливатель. Да, я срезал путь прямо через её драгоценнейший холст. Я спешил. Откуда мне было знать, что она пошла за кисточкой и через минуту вернётся?
Вот лежит он на каменном полу, весь такой красивый, аккуратно натянутый, белый и – ну да – пустой.
Готовый к употреблению, так сказать.
Наверное, я просто задумался о чём-то, когда наступил на тюбик синей краски – по ошибке, – перед тем как пройти через холст к калитке.
И всякий может оступиться на тюбике с красной краской, если поспешит назад, учуяв рыбный запах из мусорного бака.
И разве это преступление – поскользнуться на тюбике с жёлтой? Ведь когда бросаешься за бабочкой, ничего уже не видишь вокруг. Я же не нарочно.
И уж точно нельзя винить мой хвост за то, что он макнулся в зелёную краску и волочился за мной, пока я в волнении метался по холсту, недоумевая, откуда столько разноцветных клякс.
А что, сочно-красочно. Бодрит. Ново-модерново.
Миссис Будущая-Великая-Художница, однако, отнюдь не обрадовалась.
– Новый холст, только что натянутый! Полностью загублен! Что за мазня, а! А я-то собиралась написать прекрасный закат над озером среди холмов, заросших лютиками!
Элли за меня вступилась.
– Таффи не нарочно. Он просто первым нарисовал твой рисунок.
Я поглядел на своё творчество. Элли права. Любите закаты? Вот вам пожалуйста – жирная красная полоса. Хотите озеро? На здоровье! Вот вам синяя клякса. Лютики? А это что, по-вашему? Да-да, вот эти жёлтые брызги по всей картине. Среди холмов? Так за чем же дело стало? Уж чего-чего, а зелёной краски здесь тонны.
Я одарил нашу Живописицу надменным взглядом. «Это не мазня, – говорил взгляд. – Это и есть настоящее искусство».
И Элли была явно со мной солидарна. Она молчала, пока миссис Пикассо не оживила жестяного мертвяка и не отбыла на свои курсы. (Бдыф! Крлы-крлы! Х@%№*%$! Шмяк! Чпок! Апчхи!) Но потом сказала отцу:
– Мне по правде нравится. Можно повесить её на стену?
Вообще-то он должен был бы проявить чуть больше такта. Но он всё ещё злился на миледи за то, что та предпочла живопись урокам «Как слепить машину из груды ржавых железок». А ещё он экономит на всём, вплоть до гвоздей. А над диваном уже вбит гвоздь. Поэтому он взял и повесил мою картину на место женушкиной.
Элли любовалась ею, в восторге прижав руки к груди. (Надо отдать ей должное – девчонка хоть и плакса невозможная, но преданный друг.)
– Я назову её «Буйство красоты», – сказала она.
Я оглядел свою первую живописную работу критическим взглядом. Не уверен насчёт «красоты», но «буйство» мне понравилось.
Да. Именно буйство. Класс.
Миссис Умелые Ручки вернулась домой с тремя уродливыми, бесформенными комками сухой грязи.
(Я не шучу. Комья высохшей грязи, полые внутри. Цвета детской неожиданности.)
– У меня не было холста, – объяснила она. (Холодный взгляд в мою сторону.) – Пришлось пойти на гончарное дело.
Гончарное дело?
Это где горшки лепят? Ночные горшки – вот что ей по уму, если желаете знать мнение талантливого котика, автора работы «Буйство красоты».
Я толкнул один вздутый ком лапой.
Ай-яй-яй! Он рассыпался на мелкие осколки, не успев даже удариться о землю.
– Таффи! – сказала она. – Ну как ты мог! Сперва извазюкал чистый холст, а теперь разбил самую красивую цветочную вазу.
Красивая цветочная ваза? Я вас умоляа-а-аю! Ни капельки не красивая. Это грязь со дна болота. И если что-нибудь упадёт в глубины этой кривобокой, в горбах и ямах, тары, его оттуда уже не выцарапаешь.
Она осторожно поставила две оставшиеся вазы на полку.
– Ну вот, – сказала она. – Отсюда даже Таффи не сможет их сбросить.
Крошечный совет: не бросайте вызов котам. Мне пришлось приложить некоторые усилия. (Я был не в лучшей форме.) Но в конце-то концов… В конце концов мне всё же представился случай запрыгнуть на полку.
Те две вазы оказались ещё страшнее первой, по чистой случайности упавшей на пол. Все в натёках – как спереди, так и сзади. А у одной снизу на днище было что-то наподобие бородавки, и из-за этого вся ваза раскачивалась, чуть только её тронешь.
Ой!
Рад был бы вам сообщить, что она разлетелась на тысячи осколков. (Это бы здорово прозвучало, очень поэтично.) Но бока у неё были такой толщины, что развалилась она всего-то на две части.
Ну ничего. Не судите меня строго. Она же всё-таки разбилась.
Уже минус две.
Осталась одна.
Оказывается, не только мне не нравились эти уродицы. Оказывается, не я один мечтал от них избавиться. На следующее утро иду себе как обычно в гостиную и обнаруживаю папу Элли на диване рядом с моим солнечным пятном.
Он посмотрел на меня как-то по-новому. Поначалу я не распознал этого выражения, но потом… Хм… Он что, рад меня видеть?
Фантастика? Или этому есть объяснение?
Он дружелюбно протянул ко мне руку:
– Иди сюда, котя. Ко мне, котя.
Ничего себе заявочки! «Иди сюда, котя»? Никогда не замечал, чтобы этот человек страдал без моего общества. И что-то не припомню, чтобы я часами нежился у него на коленях.
В жизни такого не было.
Ему явно от меня что-то нужно. Я мельком огляделся и…
