Дневник летучей мыши полностью

Тетя Глаша отвела руку с фотографией как можно дальше и прищурилась. Когда это не помогло, она выкопала из кучи лоскутков и ниток очки в круглой металлической оправе, нацепила их на нос и уставилась на фотографию.

— Это? — насмешливо протянула она. — Это — Лиза Коврайская? Да я тебя умоляю, если это Лиза, то я тогда китайский мандарин!

Лола представила себе тетю Глашу в ярком расшитом кимоно, высокой шапке лодочкой, с косой на затылке и невольно прыснула.

— Слушай, — тетя Глаша не отрывала глаза от фотографии, — а ведь я знаю, кто это. Это Сонька Закоркина, билетершей она тогда в Музкомедии работала. Точно, это она!

— Билетершей? — не веря своим ушам протянула Лола. — А как же костюм?

— А тут вот в чем дело, — усмехнулась тетя Глаша, — она, Сонька-то, в театр влюблена была больше жизни! И все вокруг артистов вертелась… Были у нас такие, тоже всегда парой пели, Копытов и Матусенко, и еще жена Копытова с ними. Это мексиканский танец из оперетты «Поцелуй Чаниты», костюмы точно оттуда. Вот Сонька, видно, уговорила жену эту, как же ее звали… Зина… Зоя… нет, не вспомнить… Короче, Сонька у нее костюм попросила, и эти двое с ней снялись — так просто, для смеха.

— Что же жена этого Копыткина спокойно смотрела, как какая-то билетерша возле ее мужа вертится? — Лоле было совершенно неинтересно знать ни про жену, ни про Копытина с Матусевичем, да и вообще про все, что происходило с театром Музкомедии в шестидесятые годы. И в семидесятые тоже. И в восьмидесятые. Все это был прошлый век в буквальном смысле слова. Но Маркиз вцепится в нее как клещ в поисках сведений. И горе ей, если она не узнает хоть что-то полезное! Нет, все-таки Ленька — ужасный человек, сам влез в какую-то темную историю, и все у него виноваты!

— А вот тут ты ошибаешься! — Тетя Глаша посмотрела на Лолу поверх очков. — Сонька влюблена была в театр по-старинному, именно в артистов, и никогда никаких романов с ними заводить не стремилась!

— Так-таки и ни с кем? А что вы вообще про нее знаете? — Лола решила отбросить всякую дипломатию и действовать напрямик, а то можно до ночи тут просидеть.

— А пожалуй, что мало я про нее знаю. — Тетя Глаша принялась прилежно вспоминать: — Казалось бы, все время она на виду была, все время в театре вертелась, когда в кассе не сидела, то по мелочи помогала всем — бутафорам, костюмерам, принести что-то, подержать, примерить… А вот поди ж ты, про нее лично никто ничего не знал. Кто она вообще такая, где живет, с кем живет, замужем или нет. Одевалась неплохо, это точно, один раз я ей платье сшила, вечернее. Материал она принесла — шелк импортный, очень дорогой, я с ним намучилась.

— Откуда у билетерши деньги на дорогой материал?

— Вот! — Тетя Глаша подняла вверх исколотый палец. — И я так ненавязчиво поинтересовалась тогда. Не то чтобы любопытно было, мое-то какое дело, а так, знаешь, на всякий случай. Материал у меня лежит, а вдруг он краденый? Тогда ведь ничего не достать было, люди устраивались как умели, или с рук покупали, или привозили моряки, кто в загранку плавал…

— И что?

— Да ничего, Сонька отговорилась тогда ерундой какой-то… Не понравилось это мне, и стала я примечать. Сестра у меня тогда в ресторане работала, в «Метрополе». Ну, забегаю я к ней как-то на кухню — к празднику колбасы копченой она мне палочку обещала. А как выходить, то перепутала я коридоры, чувствую — иду не туда, думаю, как бы в зал с колбасой не ввалиться. Ну и свернула в гардероб. А там компания одевается — все веселые, дамы визжат, мужики сильно выпивши. И денежная, видно, компания, потому что вся обслуга вокруг них так и вьется.

Я слышу — голос знакомый, хорошо сразу не выперлась, за углом притаилась. Смотрю — мать честная, Сонька Закоркина собственной персоной! Да если бы не близко столкнулись, ее и не узнать. Так-то на работу в кассу ходила она кой в чем, тогда все так одевались, темненько-скромненько, а тут гляжу — разодета в пух и прах, гардеробщик шубу ей подает каракулевую, про норку тогда, конечно, и не слыхали… А она себя строго держит, не поет, не визжит, а все жмется к мужику такому, в годах уже, но крепкий как дуб. Такой сто лет проживет, а то и больше… Как ушли они, я задержалась маленько, и слышу — гардеробщик с официантом разговаривает: это-де Фортель со своими шестерками гулял, известный вор, стало быть, из тюрьмы вышел. Гардеробщики ведь все всегда знают, они на милицию всегда работают, им иначе нельзя…

Соньке я тогда, конечно, ничего не сказала, она веселая ходила, потом отпуск взяла, вроде как тетка у нее заболела. А сама вернулась через три недели вся загорелая — сразу видно, что от моря. Стало быть, тетку-то Фортелем зовут…

— А потом что было?

— А потом уволилась наша Сонька и пропала куда-то, через год встречаю ее случайно — бледная, пальтишко на рыбьем меху, в Театр комедии, говорит, устроилась администратором. Ну, думаю, видно, хахаль ее снова в тюрьму сел. А спрашивать ничего не стала — зачем человеку душу бередить?

— Да… — протянула Лола. — Ну что ж, пойду я, пожалуй…