Работавшие в хосписе добровольцы установили больничную койку перед широким окном в гостиной, поэтому ночью мой дедушка мог представлять себе звёзды и луну, бросающую свой свет на него сверху вниз, поскольку он не мог их видеть сквозь ветви сосен. Ему вставили в грудь катетер для введения лекарств — так отпадала необходимость каждый раз делать укол, и научили нас, как двигать Попо, мыть и менять простыни, не поднимая его с постели. Кэролайн часто навещала его, общалась с доктором, медсестрой и ходила в аптеку; не раз она брала на себя покупку продуктов в универмаге, особенно когда ни у кого в семье не оставалось на это сил.
Майк О’Келли тоже посещал нас. Он приезжал в своём инвалидном кресле-коляске с электроприводом, которым управлял, точно гоночным автомобилем, часто в сопровождении пары выкупленных членов его банды, им он приказывал вынести мусор, очистить пылесос, подмести внутренний дворик и выполнить другие домашние дела, пока сам Майк пил чай с моей Нини на кухне. Эти двое были в ссоре в течение нескольких месяцев после стычки на демонстрации по поводу абортов, которые О’Келли, исполнительный католик, резко отвергал, однако болезнь моего дедушки всё же их примирила. Хотя иногда они оба находятся в противоположных идеологических крайностях, но не могут долго сердиться, потому что слишком сильно любят друг друга и имеют много общего.
Если бы мой Попо не спал, Белоснежка поболтал бы с ним некоторое время. Настоящая дружба между ними так и не сложилась; и я думаю, что мужчины даже немного завидовали друг другу. Однажды я услышала, как О’Келли говорил о Боге с моим Попо, и я почувствовала себя обязанной предостеречь его, что он зря тратит время, ведь мой дедушка был агностиком. «Ты уверена, девочка? Пол провёл свою жизнь, наблюдая за небом через телескоп. Как он мог мельком не увидеть Бога?» — спросил он в ответ, хотя и не пытался спасти душу моего деда против его же воли. Когда доктор прописал морфий, и Кэролайн сообщила, что у нас будет всё необходимое, поскольку пациент имеет право умереть без боли и с достоинством, О’Келли так и не сказал нам об эвтаназии.
И вот наступил неизбежный момент, когда мой Попо окончательно обессилел, и нам пришлось прервать поток студентов и друзей, шедших навестить его. Всю свою жизнь дедушка был не лишён кокетства и даже несмотря на свою физическую слабость переживал насчёт собственного внешнего вида, хотя это замечали только мы, его ближайшее окружение. Он просил содержать себя в чистоте, побритым и в проветриваемой комнате, ведь до последнего боялся как-то оскорбить нас страданиями из-за своего заболевания. У Попо уже были тусклые и впалые глаза, изъязвлённые губы, его руки напоминали птичьи лапы, а кожа, вся в синяках, просто висела на костях. Мой дед превратился в скелет, очень похожий на обожжённое дерево, хотя до сих пор мог слушать музыку и вспоминать. «Откройте окно, и да войдёт в него радость», — просил он нас. Порой Попо настолько уходил в себя, что его голос едва звучал, но были и лучшие моменты, и тогда мы незамедлительно приподнимали спинку кровати и вовлекали деда в свою беседу. До кончины он хотел передать мне свой опыт и мудрость. Дед до последнего дня не терял ясности мысли.
— Ты боишься, Попо? — спросила я его.
— Нет, но всё же мне грустно, Майя. Я бы хотел прожить с вами ещё двадцать лет, — ответил он мне.
— Что же будет там, по другую сторону, Попо? Ты думаешь, что и после смерти есть жизнь?
— Это всего лишь возможность, хотя ещё и недоказанная.
— Как и не доказано существование твоей планеты, а вот ты в неё веришь, — парировала я, и он, довольный, засмеялся.
— Ты права, Майя. Ведь глупо же верить лишь в то, что можно доказать.
— А помнишь, когда ты отвёл меня в обсерваторию посмотреть комету, Попо? Той же ночью я увидела Бога. Не было никакой луны — лишь одна чернота неба со множеством бриллиантов, и когда я посмотрела в телескоп, то чётко различила хвост кометы.
— Сухой лёд, аммиак, метан, железо, магний и…
— Это лишь фата невесты, а за нею Бог, — уверяла я его.
— И какова она на вид? — спросил он меня.
— Она напоминает светящуюся паутину, Попо. Всё, существующее в мире, связано между собой нитями этой паутины. Я не могу тебе этого объяснить. Вот когда умрёшь, отправишься путешествовать наподобие этой кометы, а я последую сзади на выросшем у тебя хвосте.
— Мы станем всего лишь звёздной пылью.
— Ай, Попо!
— Не плачь, деточка, так ты и меня заставляешь плакать, а чуть погодя начнёт плакать и твоя Нини, и, значит, мы не утешимся никогда-никогда.
