На этом пасторальном острове Чилоэ мои страхи из прошлого кажутся непонятными. Я не знаю, что это был за внутренний зуд, не дававший мне покоя раньше, почему я перескакивала с одной вещи на другую, всегда в поисках чего-то, не зная, что ищу. Я не могу чётко вспомнить порывы и чувства последних трёх лет, как будто тогдашняя Майя Видаль была другим, незнакомым мне человеком. Я рассказала об этом Мануэлю во время одного из наших редких и более-менее интимных разговоров, когда мы были наедине: снаружи шёл дождь, не было света, и он не мог укрыться от моей болтовни за своими книгами. Мануэль сказал мне, что адреналин вызывает привыкание, человек привыкает жить как на углях, и не может избежать мелодрамы, которая, в конце концов, всегда интереснее, нежели обычная жизнь. Он добавил, что в мои годы никто не хочет душевного покоя, что я нахожусь в приключенческом возрасте, а изгнание на Чилоэ, это лишь пауза, оно не может стать образом жизни для кого-то вроде меня. «То есть, ты намекаешь мне, что чем раньше я уйду из твоего дома, тем лучше, не так ли?» — спросила я его. «Лучше для тебя, Майя, но не для меня», — ответил он. Я ему верю, потому что если я уйду, этот человек будет чувствовать себя даже более одиноким, чем моллюск.
Правда в том, что адреналин вызывает привыкание. В штате Орегон было несколько ребят-фаталистов, очень спокойных в своих несчастьях. Счастье скользкое, оно утекает сквозь пальцы, но за проблемы можно зацепиться, у них есть за что схватить, они грубые и жёсткие. В академии я была как в русском романе: я была плохая, безнравственная и злая, я обманывала и причиняла боль тем, кто любил меня больше всего, моя жизнь уже была испорчена. На острове же, напротив, я почти всегда чувствую себя хорошо, как будто, сменив пейзаж, я также сменила и кожу. Здесь никто, за исключением Мануэля, не знает о моём прошлом: люди доверяют мне, они верят, что я студентка на каникулах, приехавшая помогать Мануэлю в его работе, наивная и здоровая девочка, которая плавает в ледяном море и играет в футбол, как мужчина, американка и немного дурочка. У меня и в мыслях нет их разочаровывать.
Иногда, в часы бессонницы, я ощущаю укол вины за всё, что я сделала раньше, но он исчезает на рассвете с запахом дров в печке, лапой Факина, царапающего меня, чтобы я вывела его во двор, и с аллергическим кашлем Мануэля, идущего в ванную. Я просыпаюсь, зеваю, потягиваюсь в постели, и, довольная, вздыхаю. Я не должна бить себя коленями в грудь или расплачиваться за свои ошибки слезами и кровью. Как говорил мой Попо, жизнь — это ковёр, который день за днём расшивают разноцветными нитками, одни из них тяжёлые и тёмные, другие же лёгкие и светлые, но в нём нужны все нити. Глупости, которые я совершила, уже находятся в ковре, их не исправить, но они не будут висеть на мне грузом, пока я не умру. Что сделано, то сделано; я должна смотреть вперёд.
На Чилоэ нет поводов для отчаяния. В этом, построенном из кипариса, доме успокаивается сердце.
В июне 2008 года я закончила обучение в академии штата Орегон, в которой я была заперта на тринадцать месяцев. Несколько дней спустя я смогла выйти через главную дверь, и мне оставалось лишь скучать по викуньям и Стиву, любимому советчику женской половины учащихся. Я была смутно в него влюблена, как и все остальные девушки, но оказалась слишком гордой, чтобы себе в этом признаться. Другие проскальзывали в его комнату под покровом ночи, и бывали любезно отправлены в свои кровати; Стив гениально отказывал каждой. Наконец, свобода. Я могла бы вернуться в мир нормальных людей, наслаждаться музыкой, запрещёнными фильмами и книгами, создать аккаунт в «Фэйсбуке», последней модной социальной сети, чего нам всем хотелось в академии. Я поклялась, что больше не вступлю на территорию штата Орегон до конца своих дней.
Впервые за долгие месяцы я снова подумала о Саре и Дебби, спрашивая себя, что с ними будет. Они окончат среднюю школу и станут искать какую-нибудь работу, потому что вряд ли они поступят в Колледж, высшее учебное заведение, их мозги явно не для этого. Дебби всегда будет плохой ученицей, а у Сары вечно найдётся достаточно проблем; если она не вылечится от булимии, то наверняка окажется на кладбище.
Как-то утром Анджи пригласила меня прогуляться среди сосен, что довольно подозрительно, так как это было не в её стиле, и объявила мне, что удовлетворена моим прогрессом, так как, в основном, я проделала всю работу сама. Академия лишь облегчила мне это, и сейчас я могу поступать в университет, хотя, возможно, в моём обучении есть некоторые пробелы. «Океаны, не пробелы», — прервала я директора.
Анджи в свою очередь стерпела эту наглость с улыбкой и напомнила мне, что её миссия не в том, чтобы делиться знаниями, это могло делать любое образовательное учреждение, а в кое-чём более тонком: превратить молодых людей в инструменты для раскрытия их максимального потенциала.
— Ты повзрослела, Майя, вот что важно.
