За пару дней до начала главного события всей академии — вступительных экзаменов, мне дали понять, что постельный режим окончен, моё здоровье не вызывает опасений и меня выписывают. Но наблюдать ещё будут, пить микстуры мне всё ещё положено и регулярно приходить на проверку. Я клятвенно заверила что буду пить всё что угодно лишь бы меня выпустили из этой белой, пустой, больничной комнаты пахнущую полынью. Днём, тут временами даже было прикольно, но вот ночью становилось реально стрёмно. Звукоизоляция-то в этом мире не распространена и плотные шторы были редкостью. Так что по ночам я пыталась заснуть под скрипы старого паркета, доносившиеся кажется со всего здания. То и дело ухали шаги по коридорам, покашливали и пыхтели старые преподаватели, разменявшие вторую сотню лет и страдающие бессонницей. А уж какие театральные представления разыгрывали тени от деревьев пляшущие в лунном свете на голых стенах — словами не описать. Так что заснуть в этой обстановке каждый раз было целой проблемой, подсчёт барашков не помогал. Так что от хорошей новости я подхватилась, собралась в десять минут и поскакала на выход, не обращая внимание на протест организма, который совсем обленился. Как говориться на свободу с чистой совестью.
На улице меня встречал чудный денёк, солнышко ласково жмурилось с васильковых небес, и воздух был полон того уникального десертного ощущения что бывает только в конце лета, его очень хочется нарезать ломтиками и есть крохотной ложечкой запивая ароматным кофе. Лето шло к концу, но золотая осень всё ещё была далеко. Всё это создавало у меня ощущение курортного счастья. Что-то пролязгали часы, но их легко заглушили голоса незнакомых мне птиц и адептов, что сновали туда-сюда, их численность действительно возросла в разы. Всё это вызывало во мне чувство узнавания — именно так в моём понимании и должно выглядеть, и ощущаться любое нормальное высшее учебное заведение.
Никто ко мне больше не лип с дурацкими предложениями, но пялились беззастенчиво вот оно — уважение? Тётушка Мишек заверила, что на меня не обижается за то, что я дверь в общаге снесла. Долго обсуждали с ней нахальных адептов что вместо того что бы помогать новичкам подвергли нас такой опасности. Поднялась к себе в комнату которую ещё предстояло привести в порядок, слава Богу шкаф вернули в комнату на прежнее место. Если верить сказанному приветливой гномой, то скоро у меня появится соседка. Нужно подготовиться и не ударить в грязь лицом, в прямом смысле этого слова. Первое впечатление — это очень важно.
В кабинете главы академии магии все предметы обстановки создавали атмосферу надёжности и солидности. Так повелось ещё «Первым» главой академии со дня основания данного учебного заведения. Будучи мужчиной самого высоко происхождения избравшим для себя путь военной доблести и чести, он желал быть пример безупречного вкуса и воспитания в любых мелочах.
Его стараниями кабинет и сейчас был пропитан тонким, еле заметным запахом дорогих тканей, а не крикливыми цветочными ароматами, угадывались солидные древесные нотки понятные только знатокам. Тяжёлые тёмно-вишнёвые портьеры обрамляли большие окна кабинета из которых были хорошо видны и главный вход на территорию академии и старинные часы, преподнесённые в дар гномами. Обстановку составляла только массивная мебель из дорогого сорта дерева, что добывалась на дальних южных островах. Она не была новой и несла на себе следы предыдущих хозяев этого кабинета, но от этого лишь выигрывала как дорогое вино. Искусно написанные картины висевшие на стенах в тяжёлых рамах, воспевали прославленных магистров академии и конечно королей. Изысканная лепнина в виде лиан оплетала тут причудливыми узорами бортики стен и потолок. Драгоценный ковёр из Мизраха лежал на полу, а не висел на стене как украшение. Ни каких легкомысленных шторок и оборок, ярких и нежных цветов, зеркал в этом интерьере не могло быть. Ничего не сверкало и не переливалось. А обилие книжных шкафов, набитых книгами, стол хозяина кабинета что был всегда завален различной документацией завершали целостность обстановки кабинета. Любой посетитель попадающий сюда неизбежно проникался чувством достоинства и уважения к этой рабочей атмосфере. В этот кабинет никто не мог зайти просто так — поболтать от нечего делать или выпить, а уж травить анекдоты или шутить — никому бы в голову не пришло.
Викдар ди Столинский стоял у приоткрытого окна, позволяя лёгкому сквозняку обдувать лицо, и смотрел на прозрачный цилиндр часов, но не видел их. Не слышал он и доносящихся с улицы радостные и возбуждённые голоса адептов, звуков природы или чего-либо ещё, он размышлял. Это было не тягостное размышление и не тревожные думы, даже волнения не было как говориться — это было просто размышление.
