— Ну-ну, — продолжал я поддерживать разговор, — соври попробуй.
— И пробовать нечего, — усмехнулся Лёшка. — Я, например, знаю, что на прошлой неделе ты сразу две пары получил.
Мне стало стыдно, что он объявил это на весь зал, и я закричал что было сил:
— Враньё! Не было никаких пар!
— Ну вот, а ты не верил, что я врать могу, — засмеялся довольный Лёшка. — А ещё твоя мама за тебя задания по рисованию делает.
Я сразу покраснел как рак, потому что в зале сидела учительница по рисованию и выкрикнул:
— Опять врёшь бессовестно! А ты лист из дневника вырвал.
Лёшка сразу перестал смеяться и покраснел даже больше, чем я.
— Когда?
— Будто не помнишь! — злорадно сказал я. — В первой четверти.
— Брехня! — закричал Лёшка срывающимся голосом. — Никогда я листов не вырывал.
— Вырывал, вырывал! А Наталье Борисовне сказал, что краску на дневник пролил.
Тут Лёшка не стерпел и кинулся на меня с кулаками. Но я увернулся и побежал вокруг лавочки.
— Что ж ты злишься? Ведь ты не верил, что я тоже фантазировать умею! — воскликнул я и краем глаза заметил, что все в зале ухахатываются над нами.
Чувствуя, что наш диалог может продлиться до 24 февраля, Инга Алексеевна вышла на сцену и объявила:
— Так и закончился спор двух закадычных друзей.
Зрители принялись так громко аплодировать, что чуть люстры с потолка не попадали. Мы с Лёшкой раскланялись, как настоящие артисты, и пошли за кулисы, прихватив с собой декорации. Причём Лёшка не преминул треснуть меня деревом по макушке, а я в отместку уронил ему на ногу лавочку. На том мы и помирились.
После нашего дебюта Инга Алексеевна не хотела нас больше пускать на занятия кружка, но мы повинились и сказали, что согласны на любые роли, только бы продолжать участвовать. Заразились мы театром и выздоравливать не хотели.
Близился Международный женский день — 8-е Марта.
— Ну что подарим маме? — спросил меня папа.
— Духи, — не задумываясь ответил я.
— Ты что? У неё уже столько пузырьков, что впору самим магазин открывать.
— Может, платок?
— Ты разве не знаешь, что мама платков не носит?
— Тогда кастрюлю, — предложил я. — Можно написать на ней: «Варись, варись, да смотри, не подавись!»
— Кастрюлю? Да ещё с такой надписью? — поморщился папа. — Как-то неромантично.
— Ну вышей сердечко красными нитками, — засмеялся я.
Папа дал мне лёгкий подзатыльник и проворчал:
— Не мели ерунду. Лучше подумай хорошенько.
— Так один я и думаю, — обиженно ответил я. — Что же ты ничего не предлагаешь?
— Может быть, ей купить перчатки? — вздохнул папа.
— Всё равно она их потеряет, — резонно заметил я.
— Или сумочку?
— Ага, она навешает на себя все пятнадцать сумок, которые ты ей подарил, и будет ходить, как почтальон.
— Но что-то же надо делать! Праздник уже на носу.
— Надо, — повторил я, безысходно пожав плечами.
Мы помолчали. И тут меня осенило.
— Пап, а давай сделаем уборку и испечём торт. Как в журналах советуют.
— А что, можно, — оживился папа.
— Очень даже по-рыцарски. Только сначала рецепт торта найти надо.
— Не беспокойся. Я рецепт в маминых журналах подыщу, — заверил я.
Рецептов оказалось так много, что у меня глаза разбежались. Наконец я выбрал торт «Праздничный» и, составив список необходимых продуктов, закинул журналы на место.
Утром восьмого марта мы отправили маму в парикмахерскую, быстро провели уборку квартиры и повязали на кухне фартуки.
— Ну что, начнём? — потирая руки, спросил папа.
Я в ответ протрубил победный марш.
— Рано трубишь, — осадил меня папа. — Давай свой рецепт.
Я протянул ему бумажку.
— Торт «Праздничный», — прочитал папа и сморщил нос. — Какое-то название неинтересное, затрёпанное.
— Можно назвать «8-е Марта» или «Поздравляем».
— Хрен редьки не слаще, — не одобрил идею папа и тут же предложил: — Давай назовём наш торт «Танюша». И красиво, и ласково.
Я на всё был согласен, только бы скорей начать. Поэтому сразу же принялся доставать из шкафа различные кульки и пакетики.
— Ты пока приступай, а я выйду на балкон, покрывало с дивана вытрясу, — вдруг вспомнил папа ещё про одно дело.
— Иди-иди, — беспечно выпроводил я его. — Сам управлюсь.
Включив газовую плиту, я быстренько разогрел масло и, поглядывая в записи, накидал в кастрюлю все нужные ингредиенты.
— Дай попробовать, — вернувшись на кухню, попросил папа.
Я, конечно, разрешил, и он, обмакнув палец в тесто, с блаженством на лице почмокал губами. Но через мгновение папино лицо медленно перекосилось, и он, сплюнув в раковину, прорычал:
— Что это за отрава? Что ты тут намесил?
— Всё по рецепту, — пролепетал я.
Папа схватил бумажку и стал спрашивать меня, будто на экзамене.
— Два яйца?
Я кивнул.
— Стакан сметаны?
— Ага.
— Стакан сахарного песку?
Я снова кивнул.
— Чайная ложка соды и три столовых ложки какао?
Я замер.
— Ну? — грозно переспросил папа.
Я понял свою оплошность, и у меня от отчаяния отнялся язык.
— Ты всё перепутал? — догадался папа. — Положил чайную ложку какао и три столовых ложки соды?
Опустив голову, я молчаливо признал свою вину.
