Он говорил про Стюарта гадости, и все-таки он прав. Если я и в самом деле хочу, чтобы Стюарт «принимал меня, как есть», пусть для начала узнает меня «как есть». Пусть знает про мою болезнь. А потому через пару дней, когда стало известно, что Дэви и Бетт уезжают в лагерь ремесел, а за мной в этот день будет присматривать мама Купа, я написала Купу, попросив об одолжении.
Всю дорогу мы почти не разговаривали, я спросила только, какие он любит шоколадные кексы и где нам встретиться на обратном пути.
Куп высадил меня возле дорожки, ведущей к дому Стюарта – и вот он, тут как тут, излучает теплые волны: мой парень. Он чуть приподнял меня от земли, и мы поцеловались так, будто не виделись целых два месяца, а не две недели. Я успела забыть, что у него есть свой неповторимый запах – смесь уличной свежести, пота и шампуня.
– Выздоровела? – шепнул он, уткнувшись мне в шею. – Как же я рад, что ты поправилась!
– Не до конца, – сказала я, и мне стало неуютно, но все как рукой сняло, едва он взял мою ладонь и повел меня в сторону дома.
Когда мы шли, Стюарт оглянулся на дорогу и спросил:
– Кто тебя подвозил?
– А, подумаешь, Купер Линд, – ответила я.
Стюарт распахнул белую крашеную дверь.
– А, понял. Знакомое лицо. Что он за птица?
Его напряженный голос сперва меня озадачил, но когда в просторном коридоре Стюарт повернулся ко мне, скрестив длинные худые руки, я поняла: ревнует.
– Ах, да нет же, Стюарт – Куп всего-навсего мой придурок-сосед.
Стюарт чуть успокоился, черные глаза вновь весело блеснули. Я погладила его плечи, коснулась пальцем веснушки на ключице. Он обнял меня за талию, и мы потерлись носами.
– Да. Играл в бейсбол за Гановер, пока его не вытурили за то, что он накурился травки в раздевалке. Но после этого он вроде как завязал, – объяснила я, а внутри все сжалось от стыда, и я засмеялась, чтобы не выдать себя.
Все-таки зря я проболталась. Да, это не для посторонних ушей. Но в отчаянном положении все средства хороши.
Стюарт засмеялся со мной на пару. Наклонился меня поцеловать, а когда нацеловались всласть, то уже успели забыть, о чем говорили.
Мы не спеша прошлись по комнатам, и Стюарт рассказывал про каждую вещь: вот ковер ручной работы – родители Стюарта ждали целый год, пока его сплетут индийские мастерицы; вот комната, где хранятся музыкальные инструменты – туда можно заглянуть лишь на секунду, чтобы не нарушить температурный режим; вот полочка с мамиными пряностями для чая. Я хихикала над школьными фотографиями Стюарта разных лет: на одной он со скобками на зубах, на другой – без, на одной – с длинными волосами, на остальных – нет. И книги, целая комната книг, от пола до потолка.
Отдельно стоят романы.
Отдельно – поэзия.
Отдельно – биографии, философия, сборники эссе.
Перекусив бутербродами, мы пошли в сторону Дартмутского кампуса. Всю дорогу я боялась сбиться с мысли, потерять нить разговора, забыть, где я. Старалась сосредоточиться, но при этом поминутно спрашивала себя: а вдруг все испорчу?
– Чем хочешь заняться? – спросил Стюарт.
Я пожала плечами.
– Как тебе пишется? – поинтересовалась я.
– Знаю, это выглядит жалким позерством, но я предпочел бы не обсуждать. Если я слишком много болтаю, то… весь пар уходит в гудок. Восприятие меняется. Ну, вроде того.
– Ничего, – успокоила я его. Что ж, хотя бы у одного из нас есть любимое дело. – Понимаю тебя, – продолжала я, силясь улыбнуться.
Мы нырнули в фойе Дартмутского концертного зала. В прошлый раз мы целовались на лужайке позади здания, а сейчас шаги наши гулко застучали по сияющим шахматным плиткам. Я впервые очутилась внутри.
– Который час? – спросил Стюарт.
– Половина третьего, – ответила я. Каждые пять минут я проверяла телефон: а вдруг мама вернется, а меня нет, или Куп решит поехать обратно пораньше?
Из-за сводчатых деревянных дверей доносились приглушенные звуки оркестра.
Стюарт постучал в дверь кассы.
Выглянул лысый человек. При виде Стюарта он чуть заметно улыбнулся.
– Глен, можно нам сюда на минутку?
– Гм… – Глен посмотрел на дверь. – Ладно. Только через боковой вход.
Я произнесла одними губами: «Как? Вы знакомы?» – когда Глен вел нас вдоль прохода.
Стюарт шепнул:
– Мои родители в попечительском совете.
Я подняла брови и чуть не прошептала в ответ: «Ничего себе!»
Мы вошли в зал, никем не замеченные. Оркестранты были в повседневной одежде, репетировали – красота неземная! Мы сели в последнем ряду, в полумраке.
– Значит, твои родители… – начала я.
