- Не мешай. Мухи в чае были? Искусственные...
- Были!
Я не понимал, к чему он клонит, однако улавливал в этом какой-то смысл, связанный со мной самым тесным образом.
- Эти кусты, - вырвалось у меня, - вы об адмирадире?
- Нет, о Струделе. Старик-то переживет нас обоих, могу об заклад побиться. Помню, таким уже был, когда полотенец еще и следа не было, а бритву друг у друга из рук рвали. Кофейная гуща... Канцелярствовали тогда без этой гигиены, а тех, о ком выяснили с помощью гущи, тайком брали, так, что все концы спрятаны, все шито-крыто. В Подвальный Отдел направляли, а там - трах-бах, каблуком в морду, выслушивание, латание и будь здоров. А теперь, самое большое - это постреливают. Стреляли?
- В коридоре? Да. Что это значит?
- Триплет. Провал третьяка. Ну, шпунцели перетасовались, и один поторопился, перестарался, то есть.
"Сноровистый шпион! - быстро думал я. - Видно хотя бы уже по жаргону. Но чего он от меня хочет? От обеда ради разговора отказался - какой благорасположенный!.. Ого! Я должен держать ухо востро".
- Ухо должен держать востро, а? - спросил он. Затем прыснул при виде моей мины.
- Ну, что ты удивляешься? Я человек бывалый, поднаторевший, собаку на этом съел... все по инструкции... Думаешь, как твоя? Да нет! Это ты серийный, мой дорогой. Мушки в чае и тому подобное. Из всего этого только чай остался такой же, что и прежде...
Он помрачнел и уставился на сверкавшую девственной белизной дверь. Выражение скуки вдруг сделало его лицо постаревшим, одиноким и усталым.
- Послушайте, - обратился к нему я. - Неужели вы не можете говорить просто, по-человечески?
- А я как говорю? - удивился он.
- Что все это значит? И что вы... зачем вы здесь?
- Ну, успокойся. Ты занимаешься комбинациями без необходимости, и удается тебе это плохо. А может, ищешь пятнышки для вымаливания? Или, может, подтасовка, яичко, бутылочка, прутик, а? Эх, не стоит. Все равно конец.
- Чему конец?
- Всему конец. Все здесь надувательство. Нет бы по-старому: лепесток розы обнюхиваешь, а сердце бьется - провал или нет? И уж крыса у тебя под кожей - если не шмыгнет, весь трясешься, весь каменеешь, по привычке, разумеется, потому как что осталось? Подставные?
- Что вы этим хотите сказать? Какие подставные? Крыса? Это вы насчет того, что у меня нога трясется? Вы об этом? Ну и что с того? А что, собственно, вы тут делаете?
- Знал бы ты, что я делаю... Присмотрись-ка. - Наклонившись ко мне, он указал пальцем на свое лицо. - Как, хорошо я выгляжу, а? Загубили меня, и знать бы хоть, кто - а то тут одни чесуны-шимпанзе, шпундели-мандрильоны, кодла, морока и все...
- А зачем вам аппарат? - спросил я вдруг, хотя мне было уже все равно.
- Аппарат? А что, не знаешь?
- Вы делали снимки...
- Конечно же.
- В сейфе с...
Я понизил голос с остатком надежды, что он не признается, но он флегматично кивнул головой.
- Ясно дело. Впрочем, это не важно. Это так, чтобы окончательно не одряхлеть. Мозги плесневеют, шмайзель подступает, ну вот и щелкнешь иногда где-нибудь что-нибудь.
- Зачем вы мне это говорите? - с запальчивостью проговорил я. - Вы снимали секретные документы! Я видел! Вы можете не опасаться: я вовсе не собираюсь этим воспользоваться. Это меня нисколько не интересует. Я только не понимаю, почему вы продолжаете здесь сидеть?
- А почему это я не могу здесь сидеть?
- Ведь вас могут разоблачить! Почему вы не бежите?
- Куда? - спросил он с такой безмерной тоской, что я от жалости содрогнулся.
- Как куда? Туда.
Я отдал себя ему в руки. Пожалуй, что так. Сердце билось у меня в груди, словно молот, в ожидании, что тоска сойдет сейчас с его лица, как маска. Я подговаривал его бежать! С ума сошел, наверное, - ведь это же провокатор...
- Туда? - пробормотал он. - Куда это - "туда"? Да и какая разница что там, что здесь? Щелкнул просто так, для тренировки, чтобы не выйти из формы, но ведь это же ничего не значит...
- Как это - ничего? Скажите яснее!
- Ясно или не ясно - все одно. Ты еще не на том этапе или месте, чтобы все понять, а если даже поймешь, с пятого на десятое, то все равно не поверишь. "Вот, - думаешь, - провокатор, подосланный, палач на мою душу, оборванец, хитрюга, нарочно такой занудливый, нытик захиревший, обнажается, прикидывается бедненьким, шпионское пренебрежение демонстрирует, а это все иначе читается, совсем на другое нацелено". Разве нет? Как, я прав, а? Вот видишь. И дальше думаешь: он сам говорит, что провокатор, чтобы я думал, что, говоря "провокатор", он со мной искренен, и потому все принимал за искренность, от чистого сердца, но наверняка это не от чистого сердца, это что-то иное значит, и потому когда ты слышишь, как я говорю, что я провокатор, чтобы ты думал, что я с тобой искренен... ну, вот мы и приехали: сам черт не брат, а? И уже ничему не веришь. Так?
Я молчал.
- Подожди, сам все увидишь, ничего мимо тебя не пройдет. Хочешь, наверное, знать, что, с кем и как?
- Хочу, - сказал.
Я не верил ни единому его слову.
Он горько усмехнулся, скривив уголки губ.
